Почему то, особенно шокировало «чистую публику» активное участие в забастовках женщин. Бастовали не только работницы фабрик, но даже секретарши, официантки, продавщицы. «Пантеон» и «Самаритен», были закрыты. Захватившие магазины бастующие продавщицы ночевали на своих рабочих местах. В начале июня на двери главного входа в дом моды, клиентками которого были самые богатые и известные дамы своего времени, и в котором было занято около трехсот швей, работавших без отпусков, за мизерную зарплату, появилась табличка — «Забастовка. Помещение занято». Двери модного дома «Шанель» закрылись для Шанель.
Биография Габриэль Шанель до сих пор охотно переписывается журналами формата Stories: «икона стиля», на которой уже несколько десятков лет не тускнеет глянец. Неудивительно: трудно найти лучший сюжет для продвижения
Феминизм, как социальное движение, начался в конце 18 века, на руинах монархий и последних феодальных привилегий. В 1792 в Великобритании выходит «Защита прав женщины» Мэри Уолстонкрафт, в это же время в революционной Франции публикует знаменитую «Декларацию прав женщины и гражданки» Олимпия де Гуж, а Клер Лакомб создает «Общество революционных гражданок» — первую в истории организацию, борющуюся за права женщин. На протяжении всего 19 века европейским женщинам предстоит бороться за те элементарные права, которые сегодня считаются чем то, само собой разумеющимся: право избирать и быть избранной, право на образование, право на труд, право на развод… В Европе активные участники движения подвергались серьезному преследованию, вплоть до арестов и тюремного заключения. А сами феминистические идеи — безжалостному остракизму. Феминизм, пожалуй, единственное направление социальной борьбы, который не удостоился быть «романтизированным» — и стремящаяся к независимости и личностному росту женщина вынуждена была приготовиться к жесткому общественному преследованию, или скрывать свои убеждения. «Суфражистка» стала объектом многочисленных карикатур и памфлетов, и многие негативные мифы, созданные прессой тех времен, живы и до сих пор.
И, тем не менее, феминистки 19–20 века были теми, кого история «вела», а их противников и оппонентов — тащила. Капиталистическая экономика настоятельно требовала вовлечения женщин в производство. Хотя бы потому, что рабочий, имеющий на иждивении трудящуюся дома жену (а то и
При этом, нравы той эпохи до последнего отличались редкостным ханжеством. Класс капиталистов до последнего сопротивлялся женским освободительным движениям, именно в этой среде благосклонно принимали одизоные сексистские трактаты Ломброзо и Вейнингера. Промышленность нуждалась в работницах, однако патриархальная мораль предоставляла прекрасную возможность им недоплачивать. А одними из самых действенных механизмов «воспитания беспомощности», создания той самой специфической психологии слабого пола были повышенные требования к внешнему виду. До первой мировой войны женская одежда была немногим удобнее смирительной рубашки. Задыхающаяся в корсете, озабоченная тем, чтобы не споткнуться о собственный подол, быстрее устающая уже потому, что вынуждена таскать на себе все это многокилограмовое барахло, она становилась, действительно, слабой — и легче смирялась и с многочисленными мелочными ограничениями этикета и морали и с поражением в правах. Неудобная одежда была более чем удобна патриархату и имела лишь один недостаток, который уже к концу девятнадцатого века стал весьма ощутим: как следует работать в ней было почти невозможно. Шанель оказалась одной из тех, кто освободил женщин — от корсетов, обрекающих на перманентное кислородное голодание, от нелепых шляп, напоминающих корзину цветочницы, и весящих немногим меньше, от необоснованно длинных юбок и тесных рукавов.
Прежде женщины, по возможности избавляющиеся от этих вериг, считались вызывающими, и при этом — непривлекательными, «синими чулками»; отказ от нелепых ограничений был равносилен лишению самой женственности. Шанель создала нечто большее, чем «новую моду» — она создала новую женщину: независимую, амбициозную, стремящуюся реализоваться, развить свой талант, и сделала этот образ достаточно привлекательным. Она создала одежду для женщин, стремящихся к успеху… А также для тех, чьим трудом, в конце концов, их успех будет осуществлен. Для тех, кто будет не спать ночами перед показом коллекции, для тех, кто будет гнуться над швейными машинками за ничтожную зарплату, для тех, кто принимает заказы и отвечает на звонки. Для тех, кто был недостаточно удачлив или не настолько циничен, чтобы выигрывать по законам рынка, для тех, чьи имена, в отличие от Великой Мадмуазель и ее знаменитых клиенток, никогда не попадут в глянцевые журналы и роскошно изданные биографии.
… В 1936 году, когда началась всеобщая забастовка, Шанель находилась на пике своего успеха. Представители рабочего коллектива отправились на переговоры с работодателем, но не были приняты: «Мне непонятно, что это за предствители, поэтому я их не приму, а в положенный час приеду к своим работницам, в дом моделей» — таков был ответ Мадмуазель. В положенный час, в безупречном костюме и ожерелье из трех ниток крупного жемчуга, Габриэль Шанель приехала в свой Модный дом, в котором она привыкла пользоваться непререкаемым авторитетом, и дверь которого оказалась для нее закрытой. Тем не менее, переговоры ей вести пришлось — без выполнения требований трудового коллектива показ сезонной коллекции оказался бы сорван. Лишь тогда она пошла на уступки: повышение зарплаты, трудовой контракт, оплачиваемый отпуск…
Несомненно, и одежда, созданная Шанель, и юридические права, завоеванные суфражистками, сделали женщин свободнее. Но свобода сама по себе еще не означает равенства. И уж тем более — братства, даже если переформулировать его в сестринство. Абстрактная «женская солидарность» невозможна просто потому, что женщина — не абстракция, а конкретный человек, принадлежащий к определенному обществу, культуре, классу. И если для
