Елена

В последнее время интеллектуальный российский кинематограф в ответ на продолжающееся беспрецедентное расслоение общества все чаще обращается к социальной тематике. И если плеяда молодых режиссеров выходит к зрителю зачастую с открыто обличающими действительность фильмами, такими как «Бубен, барабан», «Кремень», «Сказка о темноте», «Начальник», «Сумасшедшая помощь» и др., громко провозглашая новую эру российского реализма, то их именитые коллеги, естественно, проявляют склонность к более основательному анализу социальных явлений, что порой приводит их на классовые позиции. И если творения одиозных Михалкова, Учителя, Сокурова выглядят скорее комично, представляя в лучшем случае точку зрения стареющей советской интеллигенции — смесь субъективизма и элитарного чавканья, то обращение к социальной тематике Андрея Звягинцева, стойко избегавшего ее ранее, представляет немалый интерес именно в данном аспекте.

«Елена» Звягинцева, пожалуй, самый классовый российский фильм новейшей эпохи. Все личное в главных героях проистекает из их социального бытия — эта марксистская истина взята режиссером на вооружение и работает безотказно, как автомат Калашникова. Герои фильма настолько характерны для своей среды обитания, что социальные антагонизмы, лишь незначительно преломляясь через личности, оказываются четко персонифицированными. Однако увидеть, между кем и кем разворачивается основной социальный антагонизм, понять, в чем он состоит, — и есть задача классового, а значит, марксистского анализа данного фильма. И только вскрыв истинное противоречие и его причины, мы сумеем дать объективную оценку действиям и поступкам героев, избежав эмоционально-субъективных заблуждений.

Владимир — богатый пожилой белый мужчина из тех, кому принадлежит этот мир. Живет он в роскошной квартире в центре Москвы вместе со своей женой Еленой, которая скорее напоминает служанку. Сон по расписанию, витамины и сбалансированное питание заполняют его довольно унылое существование. Буржуазный брак, к чести режиссера, содержит, как и положено, все атрибуты неизменного в таких случаях патриархата вкупе с социальными условиями, его порождающими. Так, Елена, в прошлом — обычная медсестра, отягощена, помимо неравного с Владимиром социального происхождения и материального положения, еще и финансовыми проблемами семьи своего сына Сергея. Что ей остается делать при таком раскладе, как не покорно прислуживать Владимиру, который один в силах помочь ее родственникам? Очевидно, потребности многочисленного семейства Елены не входят в сферу интересов Владимира, и Елене приходится всякий раз буквально вымаливать у него помощь.

Сын Елены Сергей — среднего возраста городской маргинал. Живет, как и положено таким, в типовой панельной квартире в спальном районе по соседству с ТЭЦ вместе со своей женой и сыном-подростком. Сергей целыми днями спит (во всех смыслах этого слова), равнодушно грызет орешки под пиво, никуда не ездит и лишь задумчиво смотрит с балкона на унылый постиндустриальный пейзаж. Муж-иждивенец вовсе не означает еще крах патриархата. Невозможность классического патриархата и отсутствие социально-экономических условий для появления семьи нового типа, приводят, безусловно, к деградации традиционных социальных ролей в семье, но ни в коем случае не к отмиранию неравенства как такового. Муж — это тот, кто обеспечивает материальные условия существования семьи, и Сергей, получая от матери деньги и продукты, таковым и является, пусть и ведет иждивенческий образ жизни. Жена — это тот, кто несет на себе бремя ведения домашнего хозяйства и воспитания детей. И жена Сергея — жена и по сути, ведь именно этим она и занимается, пусть и принимая на себя решение большего числа проблем, чем многие другие жены. Пока существует классовое общество, близкие люди обречены быть по отношению друг к другу «мужем» или «женой» в тех или иных пропорциях и ипостасях, но никак не собственно людьми…

У Владимира от первого брака есть взрослая дочь Катя, ведущая беззаботный образ жизни — сплошные развлечения и наслаждения. Катя грезит о конце света как о конце нелепости собственного существования. Смысла жизни для нее, очевидно, не существует. Жалкий и нелепый ошметок 1990-х (именно так она выглядит в свои уже далеко не юные годы), она существует на ломком льду отцовского благосостояния, ее беспомощный цинизм лишь забавляет отца. Очевидно (и для Владимира тоже), что тотальное отрицание еще никогда не приводило ни к чему принципиально новому, лишь повторяло старое на иной манер. Самым мрачным патриархальным истинам суждено, разумеется, сбыться. Катя в глазах Владимира — наследница его состояния. Патриархат не просто следствие становления классового общества, он во многом определил сами черты этого общества. И право кровного наследования — незыблемая основа эксплуататорского общества. Владимир не безрассуден, он, напротив, играет строго по правилам.

Конечно, Владимир, Сергей и Катя социально не тождественны. Материальный уровень их тем более разнится. Однако все они состоят в особом не кровном родстве. И механизм этого родства прост — все они иждивенцы и ведут паразитический образ жизни в рамках современного общества. Ни Владимир, ни Сергей, ни Катя не представляют собой ни один из производящих классов общества. Они вообще не участвуют в каком-либо производстве материальных или духовных ценностей и не стремятся занять там нишу. Вопреки мнению либеральной критики и, быть может, самого режиссера, вовсе не чудовищной выглядит экспансия люмпенов из спального района в роскошные апартаменты в центре Москвы. Если отбросить ничего не значащую форму этого переселения, содержание-то почти не изменилось. Основа классового понимания «Елены» лежит в правильной оценке социального статуса Владимира, Сергея и Кати, с одной стороны, и классовой характеристики Елены — с другой.

Если с Сергеем и его семейством все более-менее понятно — перед нами маргиналы, люмпен-пролетарии, выброшенные на обочину социальной и экономической жизни не по собственной вине, но свыкшиеся с бесперспективностью своего положения и нашедшие донора для своего паразитического существования в лице Елены, то с Владимиром и Катей все не так очевидно. Их люмпен-пролетариями или маргиналами не назовешь. Но и классической буржуазией, разумеется, тоже. Владимир на протяжении всего фильма не демонстрирует принятия каких бы то ни было решений, связанных с бизнесом или организацией производства, он вообще активно не участвует в экономической жизни. Видимо, Владимир — акционер или частный инвестор, владелец ценных бумаг, получающий дивиденды от прибыли. Быть может, свой капитал он сколотил, играя на бирже; но скорее всего, скупая за копейки госсобственность в 90-е. Катю также не назовешь классическим представителем буржуазии, ведь состояние отца для нее означает лишь конец ее беззаботному существованию, и она сторонится этой ответственности. Владимир ничем не занят по факту, о его прошлом мы не знаем достаточно, а будущее его уже слишком коротко; в отношении Владимира можно говорить только в настоящем. Но Катя хочет быть ничем не занятой всегда, это ее принцип и в прошлом, и в настоящем, и в будущем. Она словно введена в фильм, чтобы дополнить отца, достроить его до логически завершенного типажа.

Смотря на Катю и Владимира, невольно вспоминаешь Ницше с его теорией сверхчеловека. Такие стремятся встать над обществом вообще, сбросить с себя все, что мешает вести жизнь, «полную приключений, веселья и смеха», даже «труд» властвования для них омерзителен. В свое время Троцкий вынес убийственный вердикт для всех этих народившихся вместе с империализмом «сверхлюдей»:

«В Ницше нашла себе идеолога группа, тоже хищнически живущая за счет общества, но при более счастливых условиях, чем жалкий люмпен-пролетариат: это паразитенпролетариат высшего калибра».

«Паразитенпролетариат высшего калибра», по выражению Троцкого, никто иные, как иждивенцы из числа буржуазии, но не разорившиеся, а приспособившиеся жить на проценты по акциям, за счет биржевой игры, использующие свои связи в высшем обществе, но устранившиеся от непосредственного властвования, организации производства и прочей, по их мнению, рутины. Таков Владимир, такова его дочь. Такова, к слову сказать, почти вся экономическая элита современной России, сколотившая состояния на покупке и перепродаже бывшей госсобственности, на тупом выкачивании недр с мечтой вовремя свалить за рубеж и там провести остаток жизни в роскоши и наслаждениях.

Именно «владимиры» повинны в том, что «сергеи» заполняют спальные районы крупных городов и бывших советских промышленных центров. И в этом плане мы не склонны, безусловно, отождествлять их, несмотря на одинаково паразитический образ жизни. Один имеет волю к такому существованию, другой просто приспосабливается. Однако они сближаются в отношении другого общественного класса, а именно пролетариата, который в фильме олицетворяет Елена.

Собственно, основной социальный антагонизм в фильме выведен не между «богатым» Владимиром и «бедным» Сергеем с семейством, и не между «властным» Владимиром и «бесправной» Еленой, и уж совсем не между «рассудительными родителями» (Владимир и Елена) и «безрассудными детьми» (Сергей и Катя). Все это претендовало бы или на более ранние фильмы самого же Звягинцева, или на работы более молодых режиссеров (ни в коем случае не умаляя их заслуг). Но основной антагонизм фильма много глубже, и он очень актуален — это столкновение интересов производящего пролетариата и паразитирующих слоев как из буржуазии, так и из городской маргинальной среды.

Елена — жена и мать лишь формально. Несмотря на разные социальные роли, и для Владимира, и для Сергея она всего лишь дешевая (а то и бесплатная вовсе!) рабочая сила, обеспечивающая их паразитическое существование. Но если в случае с Владимиром угнетение очевидно и восходит корнями к обычной классовой эксплуатации, то в отношении Сергея и его семейства действуют более скрытые и изощренные механизмы. Трагедия Елены в том, что она не видит и не осознает этой эксплуатации, толкающей ее не только на путь изнуряющего труда, но и на преступление (Елена убивает больного Владимира, когда узнает о намерении мужа написать завещание в пользу дочери Кати, не удовлетворив при этом просьбы Сергея). Елена слепо считает Сергея и его семейство «своими» — плоть от плоти и кровь от крови, но все эти разговоры о крови и родстве в обществе, разделенном эксплуатацией на классы, в конечном итоге льют воду на мельницу угнетателей. Сергей и его семейство цинично используют родство с Еленой для того, чтобы она вкалывала на них так же, как вкалывает она на Владимира. Еще раз повторимся: патриархат не просто следствие становления классового общества, он во многом определил сами черты этого общества. Характерным моментом фильма можно считать сцену переезда семейства Елены в квартиру умершего Владимира. Для Елены ничего принципиально не меняется, она снова занята на кухне, обслуживая теперь уже своего сына и внука, усевшихся на диване перед телевизором грызть привычные орешки с пивом. На примере Елены мы еще раз видим, как эксплуатация и угнетение находят свой законченный характер в отношениях классовой семьи, и как последняя служит механизмом для их воспроизводства вновь и вновь.

Так в чем классовая мораль фильма? Мы не знаем, хотел ли режиссер действительно показать ужас торжества необразованных низов над образованной элитой или это придумали за него либералы-критики, но это и не столь важно. Задачей режиссера-реалиста является донести реальность до зрителя в том виде, как она есть, заставить обратить внимание на то, мимо чего обычно проходят не глядя. И с этой задачей Звягинцев, как всегда, справился превосходно. Выводы же предстоит делать нам.

Как мы заключили выше, основной конфликт пролегает не между «необразованными и примитивными» Еленой и Сергеем, с одной стороны, и «образованными» Владимиром и Катей, с другой. Дело вообще не в уровне образования или даже не в социальном статусе, а в отношении к обеспечению материального базиса существования, в отношении к обществу, к общественно значимому труду. Модное сравнение «Елены» с «Собачьим сердцем» в этой связи неуместно. Если Шариков и Сергей еще отчасти схожи, хотя Сергей живет в совершенно иной эпохе, в которой нет тех социальных возможностей, что были после социалистической революции в России, то разве можно отождествить профессора Преображенского с Владимиром?! Ключевым в личности Преображенского было то, что он являл собой человека знаний и реального труда. И именно в этом качестве ему противостоял горлопан Шариков. А в чем Владимир принципиально противостоит Сергею? Лишь в уровне паразитизма и возможностях для иждивения. Нет сомнений, что родившийся в новой квартире сын Сергея станет прямым потомком Владимира уже не только по сути, но и по форме, будучи помещенным в подходящий инкубатор.

Реальный антагонизм существует, как мы уже сказали, в сфере отношения к обеспечению материального базиса существования и пролегает, соответственно, между Владимиром, Катей, Сергеем и его семейством, с одной стороны, и Еленой — с другой. Елена, как жена и мать, не осознает своих классовых интересов, ее сознание усыплено традициями патриархата, ложными семейными ценностями, транслируемыми ей с экрана телевизора, иллюзией, будто все можно изменить в детях, не меняя системы в целом. Но фильм тем и ценен, что позволяет понять старую классовую истину в логическом развитии, а именно: что у пролетариата, следующего за капиталом, нет не только отечества, но и семьи в ее классическом понимании. Буржуазная структура семьи с легкостью доводит эксплуатацию до абсолюта, что, безусловно, враждебно по отношению к пролетариату. Подлинная пролетарская семья — это солидарность, которая рождается в борьбе против эксплуатации и за мир, построенный на принципах справедливости и равенства труда. Но такой семьи у Елены, увы, нет.

Напоследок коснемся роли люмпен-пролетариата в возможных социальных потрясениях. Некоторые левые организации ошибочно пытаются опереться на люмпенизированные слои пролетариата, считая их более радикальными по сравнению с организованными рабочими. Данное заблуждение очень опасно, так как в случае успешной социальной революции оно приведет в лучшем случае к варианту китайской «культурной» революции, в худшем — к становлению пролетарского бонапартизма (сталинизма) с курсом на реставрацию капитализма. В силу паразитизма и иждивенчества, люмпен-пролетариат оказывается психологически много ближе к элите классового общества, нежели к организованному пролетариату. Революция будет пониматься маргиналами всегда как простая смена господ с претензией занять их место, переселиться из Капотни на Тверскую. А историческая задача пролетариата — уничтожить саму систему господства. Классовая мораль фильма состоит еще и в том, что организованные сознательные рабочие и люмпен-пролетариат будут, скорее всего, по разные стороны баррикад в канун социалистической революции. Елене придется терпеть свою участь кухарки, но, если она отважится на борьбу, бороться ей придется и с собственным сыном. Таково классовое общество без иллюзий, такова гражданская война каждый день…