Германия 89-90: власть была на улице

«Дорогие друзья, сограждане! Как будто кто-то открыл окно после стольких лет духовного, экономического и политического застоя, тупости и вони, фразёрства и бюрократического деспотизма. Какая перемена! Всего четыре недели назад: аккуратная деревянная трибуна на этом самом углу и пышная демонстрация по разнарядке! А сегодня! Вы собрались здесь, сегодня, повинуясь собственной воле — ради свободы и демократии и ради социализма, заслуживающего этого имени». Так Стефан Гейм, писатель, начал речь на берлинской площади Александерплац 4 ноября 1989 года, обращаясь к полумиллиону собравшихся.

Революционная волна затопила Германскую Демократическую Республику (Восточную Германию, сталинистское государство). 9 октября на улицы Лейпцига вышли 70 000 человек, 23-го — уже 300 000. Между этими событиями ушли в отставку глава государства Эрих Хонеккер и еще несколько членов Политбюро СЕПГ, правящей партии. 18 октября пост главы занял Эгон Кренц и впервые употребил слово «Wende» (перемены). Но его тоже ждали недоверие и отторжение. 4 ноября на плакатах можно было прочесть: «Социализму — да! Эго(н)изму — нет!» 8 ноября, когда 50 000 членов СЕПГ устроили демонстрацию за обновление партии, в отставку ушло Политбюро в полном составе.

На следующий день рухнула Берлинская стена, та самая, про которую Хонеккер в январе сказал, что она «простоит еще 50 или 100 лет». В 1987 году Курт Хагер, главный идеолог ГДР, сказал о перестройке и гласности в СССР: «Знаете, если ваш сосед переклеивает обои в квартире — неужели вы считаете, что обязаны переклеить их тоже?». В 1989 году речь уже не шла просто о косметическом ремонте: вся квартира была непригодна для жилья. Но, как мы знаем, в конце концов квартиру приватизировали, а новые домовладельцы назывались Гельмут Коль и Ко.

Консервативный Христианско-демократический Союз (ХДС) и его союзники 18 марта 1990 года победили на выборах в Народную Палату ГДР. 1 июля официальной валютой стала марка ФРГ. 3 октября ГДР была присоединена к Западной Германии. Всего через год с начала протестов ГДР исчезла с карты. Как получилось, что революционный поезд свернул на путь капиталистического воссоединения?

Рост недовольства

События в остальной части Восточного Блока раздули в ГДР пламя волнений. В марте 1989 года на выборы в СССР впервые выставлялись несколько кандидатов. В результате массовых забастовок в Польше летом 1988 года начались переговоры (так называемый Круглый Стол) с участием правительства, движения «Солидарность» и католической церкви. «Солидарность» выиграла выборы в польский парламент в июне 1989 года и сформировала правительство в сентябре. Всё это явно контрастировало с ГДР. Когда в 1988 году на демонстрации памяти Люксембург и Либкнехта появились оппозиционные группы, которые несли транспарант со словами Розы Люксембург: «Свобода есть всегда свобода для инакомыслящих» — государство ответило арестом 200 человек.

Три события 1989 года еще больше воспламенили ситуацию. Во-первых, СЕПГ одобрила подавление протестующих на площади Тяньаньмэнь в Пекине 4 июня, и эта плохо замаскированная угроза в адрес оппозиции лишь ослабила режим. То же самое произошло с дутыми местными выборами 7 мая: официально было объявлено, что список Народного Фронта («объединенный список» СЕПГ и других организаций) получил 98,77%, хотя очевидцы говорили, что по крайней мере 10–20% не голосовали или голосовали против. На этот раз акции протеста собрали сотни людей — в Лейпциге вечером после выборов на улицу вышли 1 500 человек — и продолжились в следующие месяцы.

Последний импульс — это волна эмиграции из ГДР. Венгрия открыла границы с Австрией, и граждане ГДР стали использовать этот путь на Запад: к концу сентября страну покинули 25 000. Консульства ФРГ в Праге, Будапеште и восточном Берлине забиты желающими уехать. Начались дебаты: почему так много? Что это за страна, в которой люди испытывают сильное желание сбежать, бросив имущество, друзей и семьи? Официальная реакция была: «Мы не прольем ни одной слезы по этим людям» — и у многих вызвала отвращение.

В понедельник 4 сентября 1 200 человек устроили в Лейпциге мирную демонстрацию, которую вел священник собора св. Николая. Они скандировали: «Мы хотим наружу!». Вмешались спецслужбы. Это повторяется каждый понедельник. 25 сентября на акцию протеста выходят 8 000. Лозунг меняется: «Мы остаемся!» — открытое заявление против режима, индикатор намерения окончательно поменять всё в самой стране.

Образовались первые оппозиционные группы, например, 9 сентября — «Новый форум». Его заявление в течение двух недель подписали 4 500 человек. К ноябрю собрали 200 000 подписей. Заявление начинается так: «Связь между государством и обществом в нашей стране очевидно разорвана. Это подтверждают массовые отставки и уход в частную сферу, так же как и массовая эмиграция». Упоминается множество проблем, в том числе разрушение окружающей среды и дефицит товаров, и далее следует вывод: «Для того, чтобы осознать все эти противоречия, выслушать и проанализировать мнения и аргументы… назрела необходимость в демократическом диалоге… Поэтому мы объединяемся и создаем политическую платформу всей ГДР, которая соберет людей из всех профессий, происхождения, партий и групп… для обсуждения и работы над этими жизненно важными проблемами общества в нашей стране».

Хотя это звучит довольно неопределенно, но действует. Многие люди считают, что призвать к диалогу — дельная вещь. Ведь никто, даже Хонеккер, не будет против? Но Хонеккер и лидеры СЕПГ не хотят диалога, тем более с платформой, которая действует на общенациональном уровне. 21 сентября предложение зарегистрировать «Новый форум» отклонено. Это лишь добавляет ему популярности.

Учредительные заявления большинства оппозиционных групп — просоциалистические. «Демократия сейчас» 12 сентября пишет: «Социализм или сейчас найдет свою достойную демократическую форму, или канет в историю». «Демократический прорыв» пишет: «Мы хотим научиться заново тому, что социализм может значить для нас». «Объединенные левые», образовавшиеся 4 сентября, предлагают провести конференцию, которая соберет левые оппозиционные группы: «Эту конференцию надо посвятить выработке минимальных требований для осуществления фундаментального преобразования общества по направлению к свободному социализму».

Единственная организация, которая это не поддерживает — Социал-демократическая партия (СДПГ). В программном заявлении (12 сентября) она не упоминает про социализм, а формулирует цель так: «Социальная рыночная экономика и строгий запрет на монополии, чтобы предотвратить недемократичную концентрацию экономической власти». Это первая организация, которая вымостила путь к восстановлению капитализма, замаскированного под социальную рыночную экономику.

Массы на улицах

Октябрь начался с 40-й годовщины ГДР. Незадолго до 7 октября через страну проходят запломбированные поезда с беженцами, которые из посольств ФРГ в Праге и Варшаве едут на Запад. В Дрездене люди пытаются вскочить в поезда. Полиция реагирует жестко и пригоняет водометы, доселе незнакомые жителям ГДР.

6 октября в Берлин приезжает Михаил Горбачев. Его присутствие воодушевляет демонстрантов. Утром 7-го на Александерплац проходит официальный военный парад. В 17:00 несколько сотен молодых людей выходят протестовать против фальсифицированных выборов. В 17:20 две-три тысячи человек идут к Дворцу Республики, скандируя: «Горби, Горби» и «Народ — это мы!». В 18:00 демонстрация направляется в район Пренцлауэр Берг. Спецподразделения полиции и Штази (Министерства госбезопасности) окружают станцию Шёнхаузер Аллее в 21:00. 500 человек арестованы, но 10 000 на улицах.

Еще демонстрации в Лейпциге (20 000) и Дрездене (40 000). «Лейпцигская народная газета» изрекает: «Дебоширы нарушают нормальную жизнь». Все смотрят на Лейпциг. Будет ли у ГДР свой Тяньаньмынь? Доходит известие, что в больницах освободили места и завезли дополнительно кровь. За три дня до того еще одна газета в передовице кричала: «Не допустим больше противодействия государству!», а «Лейпцигская народная газета» угрожала: «Мы начеку и готовы останавливать эти контрреволюционные действия ныне и впредь. Если надо — с оружием в руках».

Но государственный аппарат показывает первые признаки раскола: ударить жестко или попробовать умаслить протестующих реформами? По радио трое местных руководителей СЕПГ — Курт Майер, Йохен Поммерт и Роланд Вётцель — и другие призывают к сворачиванию конфликта. После этого Лейпциг переживает еще одну демонстрацию — уже на 70 000 участников. Повсюду звучит мощный лозунг: «Народ — это мы!». Поют «Интернационал». В Берлине выходят на демонстрацию 7 000, еще 60 000 по всей стране. Темп растет. Государственный и партийный блок, казавшийся монолитным, демонстрирует дальнейший раскол. Политбюро заседает непрерывно.

Часть правящей элиты на местах пытается договориться с представителями оппозиции. 10 октября Вольфганг Бергхофер, градоначальник Дрездена, приказывает выпустить 500 арестованных накануне. Демонстрации продолжают расти. В следующие выходные выходят 20 000 в Галле и Плауэне, 10 000 в Магдебурге, 4 000 в Берлине. Следующий понедельник, 16-е, бьет рекорд: 120 000 протестующих в Лейпциге, 10 000 в Дрездене и Магдебурге, 5 000 в Галле, 3 000 в Берлине.

17 октября газеты впервые публикуют краткие и непредвзятые сообщения о лейпцигских демонстрациях, участников которых еще неделю назад они называли бунтовщиками и контрреволюционерами. В тот же день рабочие машиностроительного завода в Тельтове выходят из официальной профсоюзной федерации, образовывают независимую заводскую группу «Реформа», призывают к созданию новых независимых профсоюзов и требуют: «права на забастовки и шествия, свободы печати, отменить ограничение на перемещения и привилегии чиновников».

18-го — сенсационная новость: Хонеккер уходит в отставку. Его преемник на посту — Эгон Кренц. Некоторые другие руководящие члены Политбюро также уходят. Но массы не успокаиваются. Напротив, всё больше и больше людей чувствуют побуждение выйти на улицы. Назначение Кренца встречают с недоверием. Долгое время он считался хонеккеровским «наследником престола». Лозунги лейпцигской 250-тысячной демонстрации в понедельник, 23 октября: «Эгон, кто спросил нас?», «Даешь свободные выборы», «Без визы на Гавайи», «Руководить должен народ». К концу месяца протест охватил всю страну.

Не только демонстрации. В Магдебурге полицейские-призывники избирают комитет и собирают подписи за повседневные требования: право ходить в гражданской одежде и ходить в местный клуб. Позднее добавились требования сократить призыв и дать право на гражданскую альтернативу. Революционная волна захватила и школьников. Их первая победа — отмена оценок за поведение и занятий по субботам.

Прорыв

В Лейпциге акции протеста насчитывали 20 тысяч 2 октября, 70 тысяч — 9-го, 120 тысяч — 16-го, 250 тысяч — 23-го, 300 тысяч — 30-го, и 6 ноября достигли 400 тысяч! Одновременно 4 ноября в Восточном Берлине выходят 500 000 (некоторые утверждают, что миллион). 8 ноября уходит в отставку всё Политбюро. Вечером 9-го член Политбюро Гюнтер Шабовски из Центрального Комитета СЕПГ сообщает прессе, что границы открыты и любой человек с 8 утра сможет получить визу. Люди не ждут, осаждают пропускные пункты на границе с Западным Берлином и застают пограничников врасплох. В полночь некоторые командиры под массовым давлением открывают границы. Берлинская стена падает.

В течение следующих недель вся страна отправляется в путешествие. Поезда набиты битком. Люди ликуют, но не слепнут. Канцлер ФРГ Гельмут Коль освистан на митинге у западноберлинского Сената. Тем временем новая возможность путешествовать дает возможность гражданам ГДР сравнить, что есть в продаже на Востоке и Западе. Они замечают, что марка ГДР не слишком много стоит на золотом Западе.

Первоначальная эйфория сменилась нетерпеливым ожиданием. Транспарант на демонстрации 4 ноября гласил: «Нам нужны новые дела, а не новые фразы!». Массы чувствуют сопротивление бюрократии, которая тянет время. Руководитель СЕПГ в Нойбранденбурге, Хемнитцер, грозит 20-ти тысячам людей, которые освистали его на демонстрации 25 октября: «Если не заткнетесь сами — мы можем сделать это по-другому!». Бюрократия СЕПГ сбита с толку и болтается в воздухе. Но не уходит. 17 ноября к власти приходит Ганс Модров, которого считают реформатором. Он пытается уговорить оппозицию стабилизировать ситуацию. 22 ноября он соглашается на обсуждения за круглым столом.

Но прежняя правящая элита способна управлять всё меньше и меньше. Государственный аппарат начинает рассыпаться. Каждое новое разоблачение привилегий старой правящей клики раздувает пожар — в особенности богатое жилье в Вандлице или другом «раю». Одна газета 28 ноября рассказала про охотничьи угодья бывшего первого министра Вилли Штофа: «После некоторых препирательств нас пустили в дом, где пять ванн, множество гостиных и спален, видеосалон и винный погреб. Там больше пяти холодильников, в которых полно не только яблок и мяса, но и дорогих сладостей и деликатесов — сделанных на Западе».

Вопрос, который по-настоящему никто не ставил, но который нависал над всем: кому достанется власть? Государственный и партийный аппарат неумолимо терял ее, а оппозиция не брала. Власть была на улицах, где демонстрациями шли массы. Никто им не подходил. Но кто возьмется? Кто завоюет доверие людей? Сначала массы смотрели на оппозиционных лидеров, которые внезапно оказались в этом положении, зачастую случайно. Они также смотрели на некоторых реформаторов из СЕПГ. И на деятелей искусства и интеллектуалов, многие из которых появились на демонстрации 4 ноября.

Внутреннее обновление СЕПГ по большей части идет слишком медленно. Стали явными масштабы коррупции, и рабочие больше, чем когда-либо, настроены избавиться от всего руководства. «Новый форум» в Карл-Маркс-Штадте призывает начать 6 декабря всеобщую стачку. Этот призыв осуждают официальные профсоюзы, партии и Бербель Болей (одна из основательниц «Нового форума»). Каждый опасается, что ситуация выйдет из-под контроля. От призыва отказываются. Тем не менее, в этот день в Плауэне проходит 2-часовая предупредительная политическая забастовка. Кое-где также происходят стачки.

Общее настроение настолько перегрето, что бюрократии приходится отступать всё дальше. Народная Палата отменяет Статью 1 Конституции и, тем самым, ведущую роль СЕПГ. 3 декабря уходят в отставку всё Политбюро и ЦК СЕПГ, а Хонеккер, Штоф (бывший первый министр), Тиш (бывший профсоюзный лидер), Зиндерманн (бывший председатель Народной Палаты) и Мильке (бывший глава Штази) исключены из партии.

Колебания оппозиции

Кренц уходит 6 декабря, а 8-го открывается чрезвычайный съезд СЕПГ. Партия переименовывается в СЕПГ-ПДС (Партия демократического социализма). Руководителем партии становится юрист Грегор Гизи. Но слишком много утрачено доверия, слишком сильны трудности в государстве, разочарование и недовольство привилегиями. Сам по себе этот шаг не может нормализовать ситуацию.

7-го открывается круглый стол. Слабость новых оппозиционных групп становится всё очевидней. Ошеломленные развитием событий, они собираются и дальше вести переговоры с СЕПГ вместо того, чтобы взять власть в руки. Рольф Энрих, один из основателей «Нового форума», 28 октября заявлял в газете «Утро», что они хотят продолжить дело, не вырабатывая программу: «Нам придется признать, что это жалкая затея». «Объединенные левые» увязли в рабочих группах, дискуссионных форумах, координационных и документационных «центрах».

Эта нерешительность не лишена оснований. Каким образом возможно реально избавиться от старых лидеров и бюрократии? На что может быть похоже новое общество, особенно экономическая система? Какую роль должна сыграть капиталистическая ФРГ? Эти вопросы постоянно находятся на повестке и переплетаются. Экономический вопрос становится центральным, поскольку с момента падения Берлинской Стены валюта ГДР испытывает давление. Правительство в качестве экстренной меры вводит жесткий таможенный контроль и ограничивает доступность дотационных товаров.

Еще важнее открытие всей отчаянности экономической ситуации в Восточной Германии. Капиталистические комментаторы рисуют еще более унылую картину, заявляя, что ГДР скоро обанкротится. Они делают это, чтобы скрыть последствия будущего объединения валют, когда марка ФРГ станет официальной валютой на Востоке. Производительность труда рабочего в ГДР была примерно вдвое ниже, чем в ФРГ. Дотации на самые необходимые продукты питания и другие товары первой необходимости всё чаще отпускались путем увеличения государственного долга.

Попытки уменьшить долг путем сокращения импорта и увеличения экспорта привели к еще большему дефициту товаров. В ноябре министр финансов Хёфнер согласился, чтобы при экспорте курс марок ГДР и ФРГ принимался не 1:1, а 4,1:1. 3 января 1990 года новый министр финансов СЕПГ-ПДС, Криста Люфт, озвучила новые данные: в 1989 году дефицит платежного баланса ГДР составил $2,4 млрд., финансовые обязательства — $20,6 млрд., валютные запасы — $7–9 млрд.; с 1986 по 1989 гг. ВВП ГДР ежегодно падал на 3,1%. Правительство Модрова немедленно урезает дотации, в результате подскочили цены на муку, детскую одежду и обувь.

Вплоть до ноября революция в ГДР была просоциалистической. Свидетельство этому — все заявления оппозиции (за исключением СДПГ), транспаранты, скандируемые лозунги, речи и пение «Интернационала». Писательница Криста Вольф говорила, срывая невообразимые аплодисменты: «Представьте, что здесь социализм — и никто не убегает!». Болей говорила про «лучший социализм». Обсуждалось создание советов: «Вся власть Советам!» — гласил один из транспарантов 4 ноября. Но очень мало говорилось о том, как добиться этого «лучшего социализма» или власти Советов. Предложения оппозиционных лидеров и интеллектуалов оставались абстрактными.

За рынок, за объединение

В начале рабочие очень неохотно решались на забастовки, поскольку не хотели довести экономику до полного конца. Поэтому большинство акций проходило на улицах. Хотя количество стачек в декабре и увеличилось, но рабочие не захватывали свои рабочие места: отсутствовала традиция рабочей независимой организации. Даже когда образовывались рабочие комитеты, они не обязательно избавлялись от администрации. Бернд Райссман, дрезденский программист «Роботрона», описывает, что происходило: «Мы выслушали директора в последний раз… И этот босс изложил свои взгляды таким образом, что сумел убедить других… Поэтому его оставили».

Часть бюрократии и интеллигенции очень рано начала настаивать на рыночной экономике. 30 ноября ученый из Дрездена, Манфред фон Арденне, открыто требует большей независимости для фирм, уничтожения государственной монополии на внешнюю торговлю и перехода к рыночной экономике. Новая оппозиция также следует в этом направлении. На учредительном конгрессе «Демократического Нового Начала» 16 декабря делегат заявил под громкие аплодисменты: «Плановая экономика мертва. Мы не хотим воскрешать труп. Хватит социалистических экспериментов».

Это крыло набирает большинство. Волна накрывает «Новый Форум». Иоахим Гаук 13 января отвечает на вопрос газеты «Тац» о социалистических принципах: «Мы пересмотрим все эти аспекты нашей программы… В настоящий момент стоит вопрос об объединении и рыночной экономике». Даже у более левых сил нет ясной позиции. Один из отколов от СЕПГ, «Ди Нелькен», называя себя марксистами, заявили, что будут на стороне рыночной экономики, поскольку «Маркс был лишь против капиталистического хаоса в его время». Другие говорят про «третий путь» (Гизи) или про «социалистическую рыночную экономику» (Люфт).

Независимая капиталистическая ГДР была бы бессмысленной. Таким образом, воссоединение — это был не только национальный, но, главным образом, социальный вопрос. Ту быстроту, с которой произошло воссоединение, можно понять, только рассматривая ее как ответ на требования революции в ГДР — реакционный ответ. Вопрос о воссоединении почти не играл роли в начале событий. Гораздо важнее была свобода передвижения. В целом, на лейпцигской демонстрации в понедельник, 20 ноября, сначала были слышны разные голоса. Выступавший от «Нового Форума» сказал: «Мы не хотим быть бедной пристройкой в большой Германии». Но другой выступающий сказал, что вытерпел 40 лет социализма, и ему неинтересны какие-то его новые версии. Воссоединение и рыночная экономика — вот единственный вариант. Выступление вызвало длительные аплодисменты и скандирование: «Германия, единая родина».

Это не было господствующее настроение, но лозунг попал на почву. Настроения разделились. Опрос 17 декабря показал, что 73% — за независимую ГДР, 71% — за социализм как идею, 39% предпочитают западногерманскую экономическую систему, 61% — за «в корне реформированную социалистическую». В то время, как в Дрездене 19 декабря 20–30 тысяч человек приветствовали Коля, в Берлине в тот же день 50 тысяч участвовали в демонстрации «за независимую ГДР, против воссоединения и распродажи страны».

Ранее, 16 ноября, Стефан Гейм представил следующую альтернативу: «Мы можем или отстаивать независимость нашей страны и попытаться… построить общество на основе солидарности, где гарантированы мир, социальная справедливость, свобода личности, свобода передвижения для всех и сохранение окружающей среды. Или, в силу тяжелых экономических обстоятельств и неприемлемых условий, на которых влиятельный бизнес и политические круги ФРГ готовы предложить помощь ГДР, нам придется пойти на распродажу наших материальных и духовных ценностей, которая рано или поздно приведет к поглощению ГДР Федеративной Республикой. Так выберем же первый вариант». Вплоть до 23 января 1990 года эту декларацию подписали 1 167 048 человек. Но среди них оказался и Кренц: декларация не дистанцировалась окончательно от старой бюрократии СЕПГ.

Это была дилемма для тех, кто хотел, чтобы ГДР пошла в социалистическом направлении. Они не выработали независимую позицию, а остались смешанными с реформаторами из СЕПГ. Однако массы не доверяли им, несмотря на популярность таких личностей, как Модров. И, поскольку, казалось, нет убедительного социалистического решения проблемы — многие обратили взоры к воссоединению. Рыночная экономика вызывала огромные иллюзии: каждый считал, что она может быть «социальной», что, разумеется, не приведет к безработице среди сотен тысяч.

Сначала лидеры ФРГ не хотели воссоединения. Правящий класс был поражен быстротой развития событий. Но постоянный поток людей, покидающих ГДР, и коллапс тамошнего государственного аппарата — всё это побудило правительство ФРГ к действию. Им предстояло решить, на какую организацию в ГДР опереться. В конце концов они останавливаются на партии ХДС, которая по крайней мере сохранила функционирующий аппарат. Позднее к ней присоединились «Демократический Прорыв» и «Немецкий Социальный Союз».

Развязка

К концу января положение становится критическим. Правительство Модрова хочет образовать новую спецслужбу — Verfassungsschutz, но встречает решительное сопротивление. К тому же, факты показывают, что Штази ликвидируется очень медленно. Растет число забастовок. Штаб-квартиру Штази в Берлине берут штурмом. Возникает призыв к общенациональной забастовке 26 января. Правительство и оппозиция пытаются сделать всё, чтобы восстановить контроль. 5 февраля формируется новое «правительство национальной ответственности», в котором восемь министров без портфеля — члены оппозиционных групп. Выборы в Народную Палату перенесены на 18 марта. Перед лицом радикального массового протеста бюрократия склоняется к «упорядоченному воссоединению» с Западом.

Дальше только «Объединенные Левые» не участвуют в правительстве. Все прочие группы поддерживают объединение и внедрение рыночной экономики, капитализма. Основные разногласия — по поводу того, как это сделать. Коль и правительство ХДС / СвДП в Бонне колеблются: насколько быстро надо действовать. Сначала они выступают за постепенный процесс. Но восточногерманский ХДС и его лидер Лотар де Мезьер настаивают на том, что дальнейшую массовую миграцию может остановить лишь немедленное введение марки ФРГ в качестве валюты. На следующий день Коль объявляет о немедленном начале переговоров с ГДР. Правительство ФРГ решает взять власть над ГДР. Коль начинает действовать беспощадно. Он отказывается предоставить правительству Модрова 10–15 млрд. германских марок в качестве финансовой помощи.

Круглый стол решил, что ни один западный политик не должен быть допущен к участию в предвыборной капании. Это решение игнорируется. «Альянс за Германию» (Христианско-демократический союз, Демократический Прорыв, Немецкий Социальный союз) выступает главным образом как марионетка Запада. Но то же самое происходит с СДПГ и либералами. Лидер СвДП, Отто Граф Ламбсдорф, пойманный на уклонении от уплаты налогов, 9 марта выступает в Вернигероде: «Мир свидетельствует окончательный крах социализма». Явная победа «Альянса за Германию» 18 марта для многих стала неожиданностью. Однако, раз политический путь уже был выбран, большинство голосовало за тех, кто, как представлялось, осуществят этот выбор скорейшим и безопаснейшим способом. ХДС получил 40,6%, СДПГ — 21,8%, ПДС — 16,3%, а различные группы за гражданские права — всего-навсего 2,9%.

Проходит еще одна, последняя череда массовых протестов по поводу обменных курсов. После того, как 1 июля 1990 года единственной валютой становится марка ФРГ, ГДР переживает самую быструю и радикальную деиндустриализацию, какая может быть в промышленно развитой стране. В июне промышленное производство было на уровне 86,5% — в августе оно упало до 48,1%. Безработица в июле достигла 7,2%. 3 октября 1990 года, через год после начала революционных событий, страна, где могла совершиться революция, исчезает с карты мира.

Упущенная возможность

Стефан Гейм позднее дал честную оценку своей речи, произнесенной 4 ноября: «Помню, мне бурно аплодировали. Но в то же время я знал: вокруг грузовика, с которого я выступал, было полно людей из Штази. Я закончил речь словами о том, что демократия — греческое слово, означающее народовластие, и сказал: „Давайте установим это народовластие“. И тут я подумал: разве не пора действовать, призвать людей пойти к зданию правительства в двух кварталах отсюда? Давайте двинемся туда, займем телебашню — другими словами, давайте совершим революцию. И в то же время я сомневался: возможно ли это без кровопролития? вдруг полиция на такой случай уже получила приказ стрелять? Я не знал — поэтому закончил речь на теоретическом значении демократии, а не на практическом создании демократии. Не было ни одной организованной группы, которая бы хотела взять власть в руки. Не было тайного заговора, чтобы сбросить правительство. Было лишь большое собрание людей, но не было ничего, что нужно для совершения революции. Вот почему всё схлопнулось. Не было никого, кто бы мог взять власть, не считая Запада… Только представьте, что были бы время и шанс построить новый социализм в ГДР — социализм с человеческим лицом. Это был бы пример для Западной Германии, и всё могло бы пойти совершенно иначе».

С сентября по ноябрь 1989 года — и даже после — было множество признаков политической революции, которую русский революционер Лев Троцкий считал необходимой для того, чтобы опрокинуть сталинизм, бюрократическую деформацию социализма. В конце концов реальностью стал другой вариант, который Троцкий считал возможным — восстановление капитализма. Главная причина заключалась в том, что не было ни одной силы, которая смогла бы указать понятный путь к настоящему социалистическому обществу. Эта сила не существовала в ГДР и не сформировалась в короткий период, когда было возможно. Она не существовала и в Западной Германии. Никто не подтолкнул Германию на социалистический путь. В очередной раз революцию предали. Осенью 1989 года власть валялась на улице. Но оппозиция оставила ее там, где она валялась — в итоге её подобрали канцлер Коль и Ко.