О гомофобии Троицкого и профессии печатной машинки

Недавно мне позвонили с первого канала и пригласили участвовать в программе, посвященной обсуждению увольнения Троицкого. Мне есть что добавить по этому поводу к уже сказанному в блогосфере, вот только тема гомосексуальности, по мнению федеральных каналов, занимает место где-то между бытовыми убийствами и скандальными расследованиями. Поэтому журналисту-гомофобу было посвящено шоу Андрея Малахова «Пусть говорят».

Несколько часов ушло на споры: идти — не идти. Ясно, что донести хоть какую-то мысль на передаче, заслужившей репутацию самой желтой в телеэфире, не удастся. С другой стороны, если не пойти, они все равно обольют нас грязью, просто за глаза. Последний аргумент перевесил все остальные. Стоило ли идти на этот эфир, и надо ли в дальнейшем принимать подобные приглашения — до сих пор не знаю, надеюсь услышать ваше мнение на этот счет. Одно могу сказать точно: полностью объяснить свою позицию на передаче мне не удалось. Поэтому этой статьей я в каком-то смысле беру реванш.

Итак, 27 июня политический обозреватель РИА «Новости» Николай Троицкий в своем ЖЖ прокомментировал берлинский гей-прайд: «Никакой толерантности не хватает, поневоле думаешь о какой-нибудь мощной бомбе, которая убивала бы только педерастов. Честное слово, если бы все эти извращенные твари сдохли, Земля стала бы намного чище». На следующий день блогеры обратились в пресс-службу РИА «Новости» с требованием прояснить ситуацию. Уже 29 июня они получили ответ от агентства, а 30-го Троицкий был уволен.

Несомненно, политический обозреватель крупнейшего информационного агентства, на которое ссылаются практически все вторичные интернет-СМИ, несет двойную ответственность за свои высказывания, так как участвует в формировании общественного мнения. За ксенофобию он должен расплатиться увольнением. Но на этом анализ ситуации не заканчивается, здесь он только начинается.

Свое решение руководство РИА «Новости» обосновало тем, что своим проступком Троицкий нарушил «Кодекс корпоративной этики сотрудника». Этот кодекс подразумевает, что журналист должен озвучивать позицию компании: в своих статьях и в нерабочее время. Инцидент с Николаем стал одним из редчайших, когда руководство оказалось прогрессивнее своего сотрудника. Да и то ясно, что агентство сделало это в своих коммерческих целях — чтобы не навлекать на себя скандал и не поссориться с европейскими партнерами. Обычно же для журналиста этот кодекс верности начальству означает нечто совсем иное.

В одном правом интернет-портале, где мне довелось работать три месяца, начальство вдруг наткнулось на заметку, написанную эзоповым языком с оппозиционным подтекстом. Для начала работников загнали на политпросвет: рассказали о лояльности и «исконных русских ценностях»; потом дали на подпись бумагу, где брали обещание «проводить политику портала».

Весь арсенал новостника, чтобы в заказном тексте донести хоть какой-то намек — это выбор темы, картинка и бэкграунд, наводящий на мысли. Поэтому в интернет-СМИ то и дело появляются фотографии с перекошенными лицами политиков. А, например, новость «Полицейский спас девочку» однажды появилась в разделе то ли «безумный мир», то ли «невероятные происшествия» — что-то в этом духе… Будьте уверены: за этим стоит журналист, который в рамках пресловутого «кодекса верности» пытается хоть что-то сказать многотысячной аудитории.

Когда я случайно столкнулась с сотрудниками на митинге, мы встретились взглядом, как заговорщики. А у работника соседнего отдела на рюкзаке я увидела зеленую ленточку (в то время отличительный знак защитников Химкинского леса). На корпоративе новостники в запале дискуссии начали тыкать носом обозревателя в его строки и требовать, чтобы он объяснил то, что подписывает своим именем. Тот неловко оправдывался, ссылаясь на «профессионализм». Некоторые даже с гордостью заявляют: «Я могу работать хоть на Единую Россию, хоть на самого черта!» — такое вот самооправдание своего рабского положения. Когда готовый сюжет редактор правит до неузнаваемости, и автор просит не подписывать это его именем, ему так прямо и заявляют: «Ты работаешь на нас, твое имя тебе не принадлежит». Так что профессионализм журналиста зачастую ценится начальством тем выше, чем меньше он отличается от пишущей машинки или конвейера по воспроизводству заготовленных идей.

«Что вам мешает? Вы можете отказаться от этой профессии!» Да-да, это мы слышим и от начальства: «Перед выборами вообще все поголовно будем зиговать. Кому не нравится — никто вас не держит»… Либеральные представления о равноправном договоре между начальником и подчиненным не имеют отношения к реальности. Во-первых, человек делает то, что позволит ему оплатить услуги ЖКХ, еду и одежду — это экономическое принуждение. Возмущенно кидать камни здесь настолько же неуместно, как обвинять мигрантов в том, что они приехали из своих нищих стран зарабатывать деньги в России. Во-вторых, у нас все еще остается эзопов язык и бэкграунды…

Недоумевающие возгласы журналистов, вроде: «На работе, получается, когда пишете заметки или записываете сюжет, вы врете, а самую настоящую правду вы рассказываете в ЖЖ?» — звучат или наивно, или неискренне. Не столкнуться лично с такой проблемой мог только человек, который всей душой предан режиму и капиталу. Но сотрудник СМИ — тот же рабочий, и его интересы противоположны тем идеям, за которые готовы платить боссы. Например, сокращение бюджета, которое РИА «Новости» называет «экономией» — это оплата прибылей банков и собственников за счет наших школ, поликлиник и пособий. А протесты в Европе, которые РИА «Новости» называет «беспорядками» — это борьба таких же рабочих за свои права.

Итак, если мы хотим, чтобы за недобросовестную журналистику или ксенофобию сотрудники несли ответственность, а работники СМИ получили право собственного слова, кому мы должны делегировать решение этой проблемы? Нашему же начальству? Очевидно, нет. Вопросами журналистской этики должны заниматься независимые низовые организации работников СМИ. В случае с Троицким, профсоюз мог бы организовать широкую кампанию с разъяснением сути гомофобии, обсудить проблему с коллегами, ЛГБТ-активистами, читателями. То есть вместо скандала на уровне шоу Малахова организовать действительно общественную и низовую дискуссию о проблеме. И решение насчет увольнения Троицкого должно приниматься его же коллегами после обсуждения вопроса. У ксенофобии нет аргументов — гомофобов можно переубедить или показать большинству несостоятельность их идей, но для этого журналистом как минимум надо вернуть себе право слова.

Репрессивными и запретительными мерами, спущенными к тому же сверху, руководство лишь дало основания раздувать истерию о «стукачестве» и мифы о «голубом лобби». Нет человека — и вроде бы нет и проблемы? Но когда гомофобия становится частью государственной идеологии и официальной пропаганды, показательное увольнение одного «погорячившегося» ситуацию не меняет. Кто виновен больше: чиновники, которые много лет «заказывали» гомофобную пропаганду, или один из исполнителей — Троицкий?

Только если вопросы этики, идеологии, а также трудовых прав — серой зарплаты, ночных смен, ненормированного рабочего дня — возьмут на себя сами работники СМИ, мы сможем проявлять солидарность и отвечать за слова, подписанные нашими именами. И вместо верной службы чиновникам и боссам мы сможем выражать интересы своих коллег и читателей — интересы общества.