Обитаемый остров

Фантастика популярна, во всяком случае, популярнее науки. Но массовый спрос на любой вид искусства, школу, стиль или жанр вырастает на удобренном классовом поле, в парнике специфического социального климата. Яблоко падает и недалеко от яблони, и на ту же самую почву. Интерес к фантастике трудно предположить в стране, покрытой крестьянскими и фермерскими хозяйствами. Безоговорочный успех фантастических комиксов братьев Стругацких невозможно представить себе вне неповторимой советской среды 70-х годов.

НТР и ИТР

Послевоенному Советскому Союзу, поставленному в условия внешнеполитической и военной конкуренции, требовалось интенсивно нарастить свой научно-технический и экономический потенциал; если верить материалам XXIV съезда КПСС (1971):

«… органически соединить достижения научно-технической революции с преимуществами социалистической системы хозяйства».

Решение задачи было найдено в создании доступной системы высшего образования и конвейерном выпуске специалистов, получивших наименование ИТР — инженерно-технический работник. К 1975 году в СССР в сфере науки работало 4 млн. человек, насчитывалось 1,2 млн. научных сотрудников (¼ часть мировых научных кадров) и 3,7 млн. дипломированных инженеров. Высшее образование получили 9,5 млн. человек и 9,1 млн. было занято в просвещении и культуре. Что и говорить, мировые рекорды!

Технические специалисты и инженеры необходимо присутствуют на каждом производстве. Особенность же существования ИТР в СССР заключалась в наличие специализированных организационных форм, а именно научно-исследовательских институтов (НИИ) и конструкторских бюро (КБ), штат которых состоял сплошь из ИТР. Так исторически сложилась сепаратная социальная группа, обретшая специфические черты, положение в социуме и общее сознание.

Все ИТР учились в институтах по примерно одинаковым программам, и по окончании их распределялись в НИИ и КБ оборонно-промышленного комплекса СССР. В соответствие с полученной профессией они занимались проблемами ядерной физики, космоса, радиотехники, ближней и дальней радиолокации, ЭВМ, созданием нового оружия и средствами его доставки. Все без исключения находились в зоне присмотра отдела службы безопасности и считались невыездными.

Традиционный рабочий работает в цехе. Инженеры НИИ были распределены по лабораториям, отделам, бюро, испытательным стендам, режимным помещениям. Одной из характерных черт организации труда ИТР стали их периодические командировки по всему союзу на космодромы, полигоны, конференции, на опытное производство, в филиалы, в другие профильные НИИ.

Рост традиционного рабочего в СССР в 90% случаев состоял в росте его зарплаты. ИТР зарабатывали меньше рабочих. Но они имели собственную иерархическую лестницу, возможность карьерного продвижения и повышения окладов: лаборант (студент, проходящий практику), инженер, старший инженер, ведущий инженер, начальник сектора, отдела, лаборатории. А также: младший научный сотрудник (аспирант), старший научный сотрудник (кандидат технических наук), ведущий научный сотрудник (доктор технических наук).

Важную роль играет характер труда. Традиционный рабочий подчинён не только административной дисциплине, но и логике технологического процесса, комплексу работающих машин. Собственно рабочий — есть органический придаток «жизненного цикла» машины. ИТР также находились под недремлющем оком бюрократии и спецслужб. Однако затраты их рабочего времени были нацелены на результат, а не на ритм конвейера и не на часовую выработку. Каждый ИТР, даже стоящий за кульманом, реально мог планировать или корректировать свой рабочий график. В отличие от рабочих, ИТР могли общаться друг с другом, обмениваться мнениями и дискутировать не только в курилках и в столовых, но и непосредственно на рабочем месте.

Рабочего работа утомляет и отупляет, превращает его из пытливой интересующейся всем юной личности в человека, свободное время которого убого и ничем не осмыслено — машина, телевизор, выпивка, баня, дача, песни советских композиторов. Работа ИТР даёт последнему возможность развиваться, чем-то заполнить собственную пустоту, хотя и в узких, специфических пределах. Да и само рабочее место (сегодняшний аналог офиса) выглядит здесь много более комфортным, нежели место за станком, на стройке или за рулём грузовика.

Высшее образование ИТР не было классическим, да и не могло им быть. Партийной олигархии требовались штампованные специалисты, знающие физику, математику и технические дисциплины. Но мозг их был практически свободен от философии, экономики, истории, этики, литературы и политики. За исключением обрывков и обломков преподаваемых в институтах диамата, истмата, марксистской политэкономии капитализма, политэкономии социализма, истории КПСС и т.н. научного коммунизма. Что такое научное исследование, научная дискуссия, научная конкуренция и западные научные и технические журналы ИТР знали, но этим только и исчерпывалась их понятие о дискуссии и контакт с остальным миром. Абсолютный отрыв естествознания и специальных технических знаний от социальных наук был в шутливой форме зафиксирован в СССР как «раскол на фракции» физиков и лириков. Говорили, что и в самом Политбюро существовало деление на идеологов и технократов.

Всё вместе взятое сплачивало ИТР в известную общность с узнаваемой социальной и ментальной физиономией. Для последней характерно придание гипертрофированной исторической роли технологиям (в первую очередь военным) и технологической рациональности, и даже, технологический детерминизм, особенно на фоне возможной ядерной войны. В своём подавляющем большинстве советские ИТР имели тривиальное представление о природе социума, как в текущем, так и в историческом времени, и неизменно окрашивали социальные отношения и категории в технократические цвета. Такие представления открывали простор для идей всяческих госкапитализмов-элитаризмов, о механизмах тайной власти и внеэкономического принуждения, что в общем то не слишком противоречило официальному марксизму-ленинизму. Сюда же относится нахождение элементов планового экономического управления в США на примере проекта «Аполлон», теория о ведущий роли ВПК в ведущих экономиках мира, вера в возможную или грядущую конвергенцию технострутур и прочая хаотическая ересь.

Максим сосал леденец, слушал в пол-уха и молчал

Удивительно, но литература нужна людям, как любовь и сигареты. У ИТР всегда существовала потребность в духовной пище. Партия не запрещала читать книги, она их просто боялась. И на русском языке не печатала не нужных. Одни не проходили идеологической цензуры, других губила приверженность эстетике западно-безобразного (всяческий секс, наркотики, насилие и rock'n'roll), третьих — низкий художественный уровень, четвёртых, пусть и неплохих — нехватка рецензентов, переводчиков и слабые мощности типографий в СССР. Печатного слова в СССР всегда на всех не хватало, ассортимент писателей был беден: десяток классиков из дореволюционной эпохи, несколько авторов времён революции (Маяковский, Есенин, Ильф-Петров, Гашек), несколько зарубежных литераторов межвоенного времени (Фейхтвангер, Барбюс, Томас Манн, Джек Лондон, Эптон Синклер, Ремарк, Хемингуэй). Конечно, выходил журнал «Зарубежная литература» или сборник «Зарубежный детектив», но речь идёт о массовых тиражах, а не о единичном показе заморских птиц-диковинок. Голод на книги был так силён, что их собирание превратилось у массы советских людей в наваждение, чуть ли не в смысл жизни.

А за железным занавесом мощный подъём капиталистических экономик 50-70-х породил массу новых товаров, первым из которых стал поп-арт, а затем и другие артефакты массовой культуры. Жанры детектива, триллера, шпионского романа, мистического саспенса, научной фантастики, ориентированных на «новое массовое общество» с его доступным образованием, подъёмом новых профессий и специальностей, всплеском феминизма, ростом коммуникаций и мобильности, дефрагментации традиционного рабочего класса (точнее безудержной экспансии капитала в сферы некапиталистического производства), переживали настоящий бум.

В СССР тех лет фантастика в лице Беляева, Казанцева, Ефремова была не только сервильна по отношению к официозу и официально признанной эстетике, но и архаична. А из-за рубежа, если не считать Бредбери и Шекли, до советского читателя доходили фактически только Кларк, Азимов и ещё пара имён. Если утрировать и не обращать внимания на исключения, то в целом такая фантастика представляла собою модернизацию или «второе издание» Герберта Уэльса — в эпицентр повествования помещалась реальная человеческая цивилизация или отдельный человек, но произведший некое супероткрытие или продвинувшийся чуть-чуть в будущее.

Но уже к середине 60-х текстура научной фантастики серьёзно мутирует. Основой становится конструирование разнообразных гуманоидных и негуманоидных социумов, и их взаимодействие в разных секторах времени и пространства. Массы фантастического оружия, роботов, мутантов и машин помогали удерживать динамичный, а то и жёсткий action, переложенный на язык массовой культуры. С проникновением в научную фантастику элементов детектива, политического романа, романа катастроф, жанр постепенно выходит за устойчивые границы читательских ожиданий.

Чтобы корабль плавал, нужны крысы, то бишь детерминанты. Писатель-фантаст за основу конструкции брал несколько (не слишком много, а то читатель перенапряжётся) материальных факторов или детерминант. Пусть дана планета с ускорением свободного падения равным 4 g в системе с двумя звёздами, с атмосферой бедной кислородом, исключительно богатая всяческими ресурсами, однако обладающая агрессивной биосредой и непонятливым туземным населением. На эту планету автор высаживал колонистов для организации добычи полезных ископаемых. Они тут же подвергались непрерывным атакам флоры и фауны планеты, а туземцы смотрели на них косым взглядом. Собственно роман оказывался ни чем иным, как логическим выстраиванием отношений внутри общины колонистов — скажем, необходимо образуется авторитетное военное крыло, которое захватывает власть; отношения с туземцами накаляются, затем возникает подпольная оппозиция, которая хочет демократии, но неизбежно раскалывает общину и ослабляет её в военном отношении и так до бесконечности — в файл «Разное» можно засунуть всё.

В СССР несмотря на внешнюю приверженность классической культуре (соединение античности и Ренессанса, и одновременный пинок под зад «темным» и средним векам) правящая партия ничего не делала ради развития высококультурной личности. Лукреций Кар, Шекспир, Гейне и Чехов действовали вхолостую, советские люди и особенно ИТР, не только не имели никакого иммунитета против масскульта, но и являлись самой лучшей по тем временам средой для его распространения. Ведь занимательность, развлекательность и яркие штампы масскульта почти всегда соседствуют со сверхинтеллектуализмом (реальным или мнимым) и сверхэрудированностью. Братья Стругацкие (и не только они) уловили этот запрос самой читающей страны в мире. После не попавших в печать неподражаемого «Понедельник начинается в субботу» (1965) и блестящей «Сказки о тройке» (1968) Стругацкие осознали: хочешь быть популяром и иметь тиражи, научись популярно говорить и популярно думать; отложи философию и тонкий юмор, начинай расчленять трупы космических боевиков. Задел был сделан уже в 1964 романом «Трудно быть богом», а «Обитаемый остров» создан Стругацкими в 1968 и напечатан в журнале «Нева» в 1969 году.

В соответствии с алгоритмом детерминанты планеты Саракш заданы изначально. Это вогнуто выглядящий изолированный мир, жители которого считают, будто живут на внутренней поверхности шара; это случившаяся недавно ядерная война, распад политического пространства на несколько автономных областей и зараженных пустынных территорий; это лежащая в развалинах половина страны, огромные военные расходы, нищета подавляющего большинства населения, бушующие внутренние смуты и внешние угрозы и пр. и пр. Но не только это главное в Стругацких.

В модных терминах постструктурализма можно выразиться так: именно в знаковой системе романов Стругацких выявилась социальная психология ИТР, их социальное бессознательное. Максим Каммерер, прилетевший из иного мира, неадекватен и есть суть постоянный возмутитель спокойствия. Он типичный шизофреник в окружении параноиков, живущих по навязанным обществом законам и подавляющих свои желания. Нам предлагается нечто сходное с шизоанализом, но из-за наличия неявной, многосмысленной литературной метасистемы до сих пор трудно разобраться о каком обществе идёт речь у Стругацких, и что продиктовано развитием сюжета, а что — угрозой советской цензурой.

Говоря же просто, центральный образ Максима — ось, вокруг которой закручивается внеземное действо — списан с типичного советского научного работника или инженера. Максим Каммерер исследует окружающую его структурированную среду таким же способом, каким читатели романа исследуют сложные развивающиеся системы в своих лабораториях.

Представления Максима о мире сумбурны и не выходят за рамки специализации, полученной в советском ВУЗе. Математику он знает, механику он знает, военную химию он знает превосходно, палеонтологию — господи, да кому в наше время известна палеонтология! — палеонтологию он тоже знает… А знает ли он, человек из 2157 года, историю человечества? Двух тысяч лет, а не то что двухсот, не достаточно чтобы напрочь забыть, что такое сигареты или деньги; кошельки, как говорится, к гробам не прибивают.

Столкнувшись с чуждой политической реальностью, Максим никак не может найти земной аналогии. На добрую половину романа картина мира для него размывается и теряет очертания. Все его попытки проанализировать ситуацию наивны и беспомощны, а смешная идентификация фашизма и средних веков типичны для образованного советского человека:

«Не может быть, чтобы он намекал на пытки. Это же было давно, в средние века… Впрочем… фашизм… Да, помнится, не только в средние. Может быть, это фашистское государство? Массаракш, что такое фашизм? Агрессия, расовая теория… Гилтер… нет, Гилмер… Да-да — теория расового превосходства, массовые уничтожения, геноцид, захват мира… ложь, возведенная в принцип политики, государственная ложь — это я хорошо помню, это меня больше всего поразило. Но по-моему, здесь этого нет».

Ещё один совершенно детский, но истинно «советско-кухонный» разговор про выродков Максим заводит с Гаем: за деньги работают выродки или нет? смелые они или нет? образованные или нет? можно ли пытать женщин? и прочие ситуативные поллюции вместо реального анализа.

Аркадий и Борис Стругацкие представляют пример крайне производительного тандема советских фантастов 60-70-х годов. Один — редактор и переводчик с иностранных языков; второй — окончил мехмат ЛГУ и работал в Пулковской обсерватории. Аркадий Стругацкий всегда имел доступ к «запрещённым книгам» и последним новинкам западной фантастики, и привнёс оттуда массу идей и деталей в свои романы. Например, весь геополитический расклад конфликтующих сторон на Саракше исключительно оруэлловский. У Оруэлла же беззастенчиво взята идея и технология «пятиминуток ненависти». Борис же Стругацкий находился в курсе последних достижений мировой науки, а также знал нравы и привычки ИТР — своей главной целевой аудитории.

Бластеры, звездолёты и полная победа человечества над никотином внешне выглядят новациями. Но в целом советская фантастика явила собой культурный итог неоконсерватизма, советского застоя, форму художественной реакции на консолидацию режима и поражение авангарда. Фантастика идеально подходит для эскапизма, для того чтобы отдалиться от реальности, тогда как в эпохи потрясений искусство стремительно сближается с жизнью. Давление и шантаж прошлого, эстетический эклектизм и конформизм неизменно присутствуют в романах Стругацких. Самый яркий пример — это их культ героев-спецслужбистов, разведчиков/контрразведчиков, внедряющихся в госаппараты и проводящих тайные операции, хотя и на иных планетах. Впрочем, подобное характерно для всего искусства второй половины XX века, восходящего к романтизму.

Серый, дымный, бесцветный, какой-то везде одинаковый

Актуален ли сегодня роман Стругацких? Фёдор Бондарчук не раздумывая отвечает — да, безусловно! Почему? Потому что проблема, на его взгляд, затронута глобальная, на планете полным-полно всяческих тоталитарных режимов и диктатур. Надо же.

Есть некоторые вещи и отношения, которые грубо врезаются в человеческую память; именно они позже создают вкус и цвет времени. Но за подобными вещами стоит воля человека к действию, пусть никак не реализованная, а лишь пережитая в желании. Романы Стругацких из числа таких вещей. Не суть важно, что их историческое или надисторическое время попадает в узкий темпориальный зазор. Пусть Максим Каммерер глуповат, или, скажем — недалёк, или — слегка тормозит, когда давно пора отправляться спасать мир. Образ его истинен. Или, скажем, правдив. Поэтому «Обитаемый остров» останется актуальным вовсе не до исчезновения последней тирании, а до последнего вздоха последнего советского инженера.

Что же касается кинофильма «Обитаемый остров», то законы по которым он был собран за 222 дня полностью принадлежат миру проката, сборов, денег и успеха. Если положить на одну чашу весов все профессиональные призы, а на другую зрительский успех, Фёдор Бондарчук выберет успех. Дебют «Обитаемого острова» состоялся 1 января 2009 года. Сборы за праздничную неделю побили все прежние достижения. Бондарчук откровенно рассчитывал на аудиторию 45-55-летних зрителей, бывших советских ИТР. Выхватив из сетки календаря 1969 года день, он не просчитался. Многие приходили в кинотеатр семьями, причём отец семейства выступал комментатором и экспертом по Стругацким для своих 20-25-летних детей.

Никакая наука и никакая техника не способны превратить фантастику в искусство. Но всё-таки текст Стругацких кропотливо соткан из десятков культурных источников. Чтобы найти внутритекстовые противоречия у Стругацких, обрывки и мусор остаточных смыслов, идеологий и стереотипов, необходима трудоёмкая деконструкция их текста.

Экранизация же гламурного члена «Единой России» Фёдора Бондарчука представляет собою гибридный эрзац, склёпанный из узнаваемых визуально-технических клише, естественно при государственной поддержке Министерства культуры РФ.

Да, перед нами достаточно мрачная антиутопия; да, довольно безнадёжная; да, со спецэффектами. Но спецэффекты спецэффектами, только вот хвостатые космолёты-смерматозоиды содраны с «Матрицы»; метеоритный поток взят из «Амаргедона»; катастрофа корабля украдена из «Чужой против Хищника»; лагерь гвардейцев в каньоне — типичные декорации к «Звездным войнам»; гвардейцы марширующие — «Звёздный десант»; караваны трэшевых автомашин — «Безумный Макс»; городские кварталы с оборванцами, греющих руки над открытым огнём в бочках и торгующих барахлом на улицах, полувоенная униформа, многоуровневые пешеходные линии — «Бегущий по лезвию бритвы» или «Вспомнить всё»; урод прицепившийся к Максиму в бистро-то ли забытый всеми солист Venom, то ли очередной антигерой из «Бэтмена»; демонстрация уникальной реакции Маскима в схватке с противником — снова «Матрица»; погружение тела в капсулу с раствором — снова «Звёздный десант»; даже показательная казнь не оправдавшего доверия члена правящей клики скопирована из третьесортного сериала «LEXX».

Правда, кое-что Бондарчук стянул и из нонконформистских лент. Металлическая печатная машинка с линзой пришла из «Бразилии»; глубокие фаланги ветряков на арматурных вышках — из фильма Pink Floyd'a «The Wall». Надо признать, что удивительно смело в фильме Бондарчука звучат обвинения в господстве политических технологий; в оболванивании населения, когда люди верят всему и всем: учителю, офицеру, рекламе; в захвате власти садистами и уродами, диктатуре, тотальном контроле. В спецслужбистской игре вокруг взрывов ПБЛ-башен есть даже некий намёк на взрывы жилых домов! Ничто не делает лицо современных клипмейкеров таким осмысленным как подсчёт денег.

Генетика художественного процесса научено-коммерческой фантастики по танталовски ненасытна. В видеоряд между двумя любыми эпизодами, мизансценами или экшенами можно без издержек вставить какие угодно иные эпизоды с дополнительными спецэффектами. Опять-таки следует признать, что до определённого момента Бондарчук держит марку и не позволяет героям рассусоливать междометья и растекаться «мыслию по древу»: ритм движения не первом плане важнее слов, а насыщенность второго плана — глубже фактуры переднего. Но ближе к концу и материал, и режиссёр отчётливо устали. Темп подачи кадров сбивается. Максим в тёмно-красном комбинезоне узника бродит по зарослям и пустырям вместе с героями Гармаша и Куценко. Дабы зритель не уснул, бесконечные и бессмысленные разговоры Бондарчук прерывает атаками заброшенных трансформеров, робототанкеток и мутантов.

Хотя тексты диалогов взяты на 100% из романа Стругацких, ощущение такое будто разговаривают друг с другом герои из «Дома-2». В персонажах напрочь отсутствует какая-либо лиричность, за исключением образа Прокурора, которого играет сам Бондарчук. Главный герой-любовник обаятелен, но откровенно скучен, будто тень робота. Гай Гаэл плоско трафаретен. Образ Рады Гаэл не выходит за рамки образа послушной жены и сестры. Мельтешащие гвардейцы в основном придурки (чем мельче дурачок, тем лучше?). Повстанцы — они же «выродки» — сплошь занудны, дидактичны и истеричны. Кроме непрерывного нытья, они отличаются от всех остальных длинными спутанными волосами, чумазыми лицами и выряжены отпетыми каторжниками или оборванцами (типа, подполье — не сахар?). Комикс, да и только, причём бесполый. Даже шварцентерминатор-1 более симпатичен, ироничен и человечен, нежели 99% героев «Обитаемого острова».

Отличить хороший фильм от плохого не так сложно. Достаточно выбить из-под ленты костыли и подпорки звука, речи и музыки. Нужно взглянуть на фильм будто на немой. Произведение искусства, хотя и с трудом, способно жить и дышать на экране одной своей картинкой. Подделка же взбесит зрителя уже через пять-десять минут; смотреть её без звука — непереносимое мучение. Вообще, просмотр плохого фильма является вульгарным времяпрепровождением, несущественным и убогим. Только любопытство и заставляет нас терпеливо сидеть в кресле. Но с исчерпанием сюжета любопытство удовлетворяется и тогда наступает реальная скука. Здесь режиссёру следует явно или неявно пообещать продолжение — ещё более динамичное, эффектное, кровавое или непотребное. А нам, скучающим, следует ждать.

А что ещё остаётся делать, Массаракш!