Китч, высокое искусство и государственный гимн

Разрыв же между высоким и массовым искусством авангард преодолеть не смог. Ведь авангард только анализирует искусство и его процессы в той его части, в которой искусство призвано анализировать мир. Хотя такие попытки предпринимались, и, особенно, советским авангардом 20-х годов. Но в условиях контрреволюционного отката советский авангард так и не успел создать аналитичную и действенную новую культуру в которой нет места для безвкусицы.

Иную возможность свести вместе «высокую» и «низкую» культуры провозгласила парадигма постмодернизма. Но если мир не меняется, если отчуждение в нем нарастает, если продолжают существовать низы и верхи, то подобного сплава можно достичь лишь искусственным способом: создать массовое искусство для избранных и/или, одновременно, видимости высокого искусства для масс. Китч (нем. Kitsch — безвкусица, дешевка) — как подделка под искусство, получил новый смысл и новое постмодернистское звучание. Идолы масс-культуры стали слыть серьезными.

Но китч, как и любая подделка, может быть грубым или искусным. Мастерски сделанный китч обязан обладать определенной художественностью. «Криминальное чтиво» или «Четыре комнаты» Квентина Тарантино — пример жизнеспособного симбиоза массового и высокого искусства. Каждый найдет в нем что-то для себя. Кто-то все воспримет за чистую монету. Зрителя поумнее очаруют нестандартный action и тонкая ирония. Интеллектуал насладится тем, «как сделано».

А вот последний фильм Никиты Михалкова — всего лишь на живую сметанный, среднего уровня китч, расползающийся по швам при первом пристальном взгляде.

Китч есть популярное, коммерческое искусство. Поэтому он должен быть «просчитан» до мелочей. Работы Сальвадора Дали — виртуоза китча — всегда точно и холодно просчитаны на коммерческий успех. Но все его приемы лежат на ладони. Эклектичность, вторичность, паразитирование на классических образцах (заимствования и вставки, или как говорят сегодня «цитирование», от Леонардо, Вермеера, Веласкеса) принципиально противостоят новаторству, и лишь необычная форма создает иллюзию чего-то исключительного. Таким образом китч, в отличии от авангарда, использует, имитирует заранее известное воздействие искусства.

Символы, рождающиеся в революционные эпохи, сродни авангарду. Они есть ответ на запрос времени. Своим содержанием, формой и еретическим возникновением они разрушают сакральное великолепие власти, воспетое традиционным придворным искусством. Действительно, Руже да Лиль не посылал на конкурс в Париж свою «Марсельезу» и не нанимал оперных певцов для ее исполнения. Волонтеры Марселя принесли ее в столицу в своих глотках. Шахтеры Уэльса не советовались с дизайнерской фирмой относительно пролетарского флага. Они просто опустили простынь в кровь овцы. Несмотря на свою простоту и ангажированность, «Интернационал» абсолютно органичное произведение, — плоть от плоти массовых рабочих организаций, закаляющее их волю на восстание и борьбу.

Перед государством, правящие классы которого более всего желают стабильности и подтверждения своей легитимности, стоит задача сгладить страсти и воссоздать так называемую историческую преемственность поколений (на самом деле — преемственность собственного господства). Задача эта не может не решаться китчевыми как в эстетическом, так и в политическом смысле методами. И гимн — важный ингредиент этой смеси.

Когда Сталин завершил уничтожение Интернационала и уже открыто провозгласил националистические ценности, он заменил и «Интернационал» музыкой-текстом Александрова-Михалкова (вспомним строку: «сплотила на веки великая Русь»!). И сегодня Путин также ищет опору в прошлом. Знакомая всем музыка Александрова + новые слова знакомого всем Михалкова — это эклектичный мостик в знакомые эмоции сталинистского прошлого с его порядком, дисциплиной, сильными спецслужбами, культом госаппарата, авторитетом в мире.

Произведение искусства всегда открывает нечто новое даже в самых привычных явлениях нашей жизни. Шекспир, Достоевский, Набоков и Лимонов создали абсолютно непохожие друг на друга саги о любви. Но читатель испытывает настоящее, и всякий раз непохожее потрясение, следуя за драмами их героев.

Характеристика китча прямо противоположна. Здесь любовь трактуется как понятная, привычная и узнаваемая всеми данность. Меняется лишь комбинация пар, партнеров, любовников, интерьеров и костюмов.

Любовь — потрепанная, но не единственная банкнота китча. Возьмем «Семнадцать мгновений весны» — добротный китч советского времени. Фильм, вроде бы о противостоянии фашизму. Но что такое фашизм? Откуда он взялся в ХХ веке в культурной Германии? Почему ввязался в мировую войну? Какие идеи или идеалы двигают героями? Откуда вообще появились эти идеи?

Тщетно искать ответы на эти вопросы. Их нет и не может быть. Заранее предполагается, что зритель уже все знает сам. Хотя, немного найдется людей способных объяснить суть фашизма. Создатели фильма цинично используют бытовое, поверхностное, некритичное восприятие фашизма обычными людьми, воспитанными годами фанерной пропаганды. Не даром у нас почти нет картин об итальянском фашизме, ибо массовый стереотип (концлагеря, костры из книг, гнусный расизм) здесь не работает.

От зрителя не требуется никаких усилий, ему «все ясно» уже при первом взгляде на форму СС. Немцы есть немцы. Прозреть они могут (Плейшнер, Шлак, Вальтер) лишь при непосредственном контакте с «нашими». Никаких вопросов. Поэтому главным нервом фильма становится интеллектуальный поединок разведчиков и контрразведчиков, который может быть помещен в любую страну, в любую эпоху. Штирлиц отличается от своих врагов-соратников лишь тем, что более порядочен, чем двуличный Даллас, и тем, что он «наш», русский и жалеет Плейшнера. То есть он более человечен, чем Мюллер, который позволяет себе дубасить в подвале чудака Рунге.

Таков китч от начала до конца. Но таков же и любой государственный гимн. Его абсолютно бессмысленный текст призван только подтверждать и декларировать с тем же автоматизмом с каким вбивают гвозди. Страна, конечно, всегда должна быть великой и «нашей» державой. А какой же еще? Народ, конечно, должен быть кротким, но сильным; богатым, но морально здоровым; самым образованным, но любящим Бога. Руководство — добрым, мудрым, но, в конечном счете, все равно великим. Враги, что вокруг, должны быть злыми и подлыми, но им не повезет. Есть сомнения? Нет!

Так было, так есть, и так будет всегда! Почему, собственно, так было (?), так есть (?), да еще и будет всегда (???) — непонятно. Но задумываться над этим, когда все гвозди уже вбиты и конструкция сколочена, как-то некомфортно. Да и не патриотично.

«Анна Каренина» Льва Толстого имеет последнюю страницу, полотна Ван Гога — завершающий мазок, а фильмы Пьера-Паоло Пазолини — кадр с надписью «Le Fin». Но одновременно они и не завершены, открыты. Затрагиваемые ими проблемы приобретают новое объективное существование в новой огранке, независимо от того бросилась главная героиня под поезд или нет. Произведение искусства продолжает тревожить и будоражить человека и после его прочтения или просмотра.

Китчу не знакомы подобные метаморфозы. Продукт китча обязательно завершен, замкнут, у него есть последняя сентенция после которой должны автоматически отпасть все вопросы и все переживания. Кто-то делает это тоньше, кто-то грубее. Тарантино блестяще замыкает ломанное несоответствие сюжета фабуле в «Криминальном чтиве», складывая новелы-пазлы в единую картину, после чего зритель полностью удовлетворен. Михалковский сержант О`Майли бормочет: «Ах, он — русский… Тогда это многое объясняет» и нам становится ясно для чего затевалась вся эта сибирская цирюльня с бравыми юнкерами, водкой, медведями, кулачным боем и прочей мишурой.

Но в любом случае точка или восклицательный знак должны быть поставлены. Как и принято в китче, их смачно мажут через трафарет, тиражируя в массовом сознании. «Восток — дело тонкое» или «Вор должен сидеть в тюрьме!» — вот единственный сухой остаток от китча-вестерна и китча-полицейского романа с инъекцией приторного, бездарного морализаторства.

Гимн имеет ту же психологическую подкладку. Исполняемый на стадионе или при официальном протоколе, он прослушивается стоя. В эту двухминутку «национальной гордости» следует также напряженно пялиться на государственный флаг. Но зато потом, после последнего аккорда, все свободны. Можно расслабиться и отвести душу. Кто-то за слишком бурные эмоции получит дубинкой от ОМОНа; кто-то пойдет запивать икру эксклюзивным коньяком с высокими гостями.

Потребляя китч, и элиты, и массы должны получить сполна то, на что рассчитывали.

Сериал «Семнадцать мгновений весны» нравился абсолютно всем. Подросткам и старикам; мужчинам также, как и женщинам; членам партии также, как беспартийным. Он не вызывал никакой аллергии у немцев. Ни у восточных, ни у западных. Племянница Шелленберга даже написала Олегу Табакову благодарственное письмо. И это не случайно. Серьезно взволновать продукт китча не может. Он слишком поверхностен, и способен лишь временно захватить или понравиться.

Российский гимн тоже призван удовлетворить всех. Забитому населению он согреет душу воспоминаниями о прошлом, в котором жилось пусть и не просто, но с уверенностью в обеспеченности своего будущего. Профессиональным демократам он дает повод позащищать свою профессиональную демократию. А представителям правящих классов, приглашенных на фуршет с салютом, посвященный первому исполнению гимна, он нужен как символ ИХ государства. Государства, где высшие чиновники — по которым плачут швейцарские тюрьмы — влиятельны, богаты и неприкосновенны. Государства, где командиры карателей получают звания Героев и губернаторские посты. Государства, где богачи посмеиваясь, вслух называют народ быдлом.

Великолепно.

Классическое действо классического китча.