Движение «Солидарность»

Реакция последовала на нарастающие массовые выступления против диктаторского сталинистского режима Польши, которые в итоге завершились взрывным ростом численности профсоюза «Солидарность» — за 18 месяцев десять миллионов членов. Военный переворот, уничтожив рабочее движение, создал все необходимые условия для восстановления капитализма десятилетием позже. Занавес над первым актом драматического краха так называемого коммунизма в Польше был поднят.

Переворот Ярузельского все-таки встретил сопротивление рабочего класса. Несмотря на арест тысяч их лидеров, включая самых популярных из них, рабочие Польши повсюду вышли на демонстрации и начали забастовки. В Гданьске, Варшаве и Лодзи они были жестоко атакованы полицией. На фабриках сидячие забастовки продолжались 2 дня, пока безопасность не применила открытые репрессии. 9 шахтеров угольной шахты Wujek были убиты, прежде чем порядок был восстановлен. В двух других шахтах, Ziemowitt и Piast, шахтеры бастовали под землей три недели. Он надеялись, что вся Польша с ними. Но поднявшись на поверхность, узнали, что никто не поддержал их.

До национальной всеобщей забастовки дело не дошло. Разрозненный характера протестов был результатом разочарования в тактике, которое избрало национальное руководство «Солидарности» за несколько месяцев до переворота. Сказалось отсутствие революционной альтернативы, которая могла повести оппозицию к победе.

«Солидарность». Эпицентр — Гданьск

Взрывной рост профсоюза «Солидарность» в два предыдущих года (1979-81) доказал реальную силу и потенциал рабочего класса.

Все началось, как это и бывает, казалось бы с ерунды. Правительство решило поднять цены. Подъем цен на мясо и другие продовольственные товары 1 июля 1980 и вызвал лавину забастовок, самые серьезные из которых начались в Варшаве на тракторном заводе Ursus и на сталелитейном заводе Huta, а также на Верфи им. Ленина в Гданьске. Правительство быстро отступило и подняло заработную плату этим рабочим. Но волна недовольства стала быстро распространяться по всей стране. Через 15 дней бастовали уже все заводы и фабрики, а в Люблине железнодорожные рабочие блокировали составы с импортными товарами.

Следующие 2 месяца ни дня не проходило без забастовок. В середине августа вся Гданьская Верфь выдвинула требование: не только повышение зарплаты, но и восстановление уволенной Анны Валентинович — популярного независимого деятеля профсоюзного движения. Местный орган власти (иными словами Горком ПОРП) не медлил ни минуты — зарплата была немедленно повышена, а Анна восстановлена. Коммунисты так спешили, что отрядили лимузин фабричного директора, чтобы забрать ее из дома.

Удовлетворенные рабочие верфи склонялись к возобновлению работы. Лех Валенса пытался убедить их продолжать забастовку, но без успеха. И тут на верфь стали прибывать делегации других заводов Гданьска. Оказалось, что им не было сделано никаких уступок, и это перевесило все иные соображения. Тут же был сформирован Межфабричный Забастовочный комитет — организационная форма, которая затем быстро распространилась по всей Польше.

Теперь правительство решило действовать иначе. Было постановлено изолировать Гданьск от остальных частей страны. Телефонные, железнодорожные, шоссейные и воздушные коммуникации были перерезаны.

Рабочие потребовали восстановить нормальное положение, а потом пошли дальше. Они выдвинули 21 требование, которые были записаны на кассеты и разосланы по другим фабрикам по всей Польше. В конце августа был достигнут компромисс с правительством, уступившим всем 21 требованиям рабочих.

Стоит взглянуть на эти требования. Особенно тем, кто пытался и пытается представить «Солидарность» с самого начала как антисоциалистическую силу.

1. Право создавать свободные профсоюзы, независимые от ПОРП.
2. Право на забастовку.
3. Гарантия свободы слова и доступа к средствам массовой информации для всех.
4. Свободу всем политическим заключенным и прекращение репрессий против активистов профсоюзов.
5. Публикация требований забастовщиков в средствах массовой информации.
6. Доступ населения к экономической информации и вовлечение населения к принятию управленческих решений.
7. Сохранение заработной платы за время забастовки.
8. Оплата сверхурочных.
9. Индексация зарплаты в соответствие с инфляцией.
10. Ограничение экспорта продовольствия, до тех пор пока местные потребности не будут удовлетворены.
11. Отмена «коммерческих» и закрытие специальных валютных магазинов для элиты.
12. Фабричное управление, которое будет отбираться на основе компетентности и не зависимо от членства в ПОРП. Конец привилегиям для полиции и аппарата ПОРП.
13. Строгое нормирование продовольствия пока не исчезнет дефицит.
14. Уменьшение возраста выхода на пенсию.
15. Повышение пенсий.
16. Усовершенствования службы здравоохранения; гарантия качественного здравоохранения для всех.
17. Увеличение числа детских яслей для детей рабочих.
18. Оплаченный декретный отпуск для женщин в течение трех лет.
19. Реальное сокращение списков, ожидающих очередь на жилье.
20. Дотации на проезд для тех, кто работает далеко от дома.
21. Запрет на «добровольную» работу в субботу.

Социализм и рабочее государство

Требования рабочих, изложенные выше, были в сущности такими же, как и требования Левой оппозиции в 20-е годы в СССР, боровшейся против консолидации бюрократического слоя под командованием Сталина. Факт, что польским рабочим пришлось в собственном социалистическом отечестве бороться за подобные требования, однозначно доказывает: было нечто принципиально неправильное в известном нам типе «социализма».

Но что именно?

Большевики, взявшие власть в России в 1917, обратили все командующие высоты экономики в общественную собственность, и ввели сначала рабочий контроль и управление, а затем прямое управление рабочего государства. Революционная Россия стала первой страной, представившей широкий диапазон демократических прав для женщин и молодежи, и уничтожившей дискриминацию на основании сексуальной ориентации. Народам и национальностям было предоставлено право на самоопределение (вплоть до отделения и создания собственного государства). Реальное осуществление этого права некоторыми нациями доказывает, что это была не фикция. Даже в годы гражданской войны, отличавшейся особой непримиримостью и жестокостью, основные элементы рабочей демократии продолжали работать: власть принадлежала Советам, рабочий класс был вооружен, а свобода дискуссий в партии не раз проходила самую горячую проверку.

Русским большевикам было легче других начать пролетарскую революцию в неустойчивом государстве, раздираемым кричащими противоречиями. Но поддерживать одним революцию в крестьянской, разоренной стране с малочисленным и истощенным рабочим классом оказалось сущим несчастьем.

Партия понимала, что она есть единственная сила способная мобилизовать противостояние мировому империализму. Почти все способные и мужественные рабочие, не деклассировавшиеся и не погибшие в гражданской войне, вошли в ее аппарат и в аппарат молодого рабочего государства. Уже в 1922 рабочее государство было вынуждено заключить серьезный компромисс с буржуазными элементами и крестьянством — был введен НЭП. Партия вынуждено оказалась в роли арбитра между борющимися классами и слоями в условиях рынка. А роль арбитра всегда очень выгодна и доходна — новая консервативная волна стала подниматься именно во время подъема НЭПа. Постепенно, вчерашние революционеры, уставшие от годов потрясений, стали выдавливать из партии революционные элементы. Сгруппировавшись вокруг фигур с авторитетным революционным прошлым, они позиционировали себя здравомыслящими прагматиками, строящими социализм в одной стране, в противовес «авантюристам, готовым положить СССР на алтарь мировой революции».

Подобно раковой опухоли эта консервативная, бюрократическая каста все разрасталась и готова была зубами и когтями защищать свои привилегии. И если в 20-е для этого достаточно было исключать из партии и отправлять в ссылки, то в 30-е уже стало необходимым применять всю силу государственных репрессий против даже кажущегося инакомыслия или сомнения. Партия, в конце концов, была превращена в часть госаппарата. И рабочее государство получило серьезную деформацию в виде правящей бонапартистской клики.

Но можно ли было тогда называть СССР рабочим государством? Ведь рабочий класс был полностью отстранен не то что от власти, но и от принятия всяческих решений.

Главная цель рабочего класса — это уничтожение рынка рабочей силы, т. е. уничтожение капитализма. Только так можно положить конец необеспеченности положения и борьбе всех против всех. В СССР не существовало рыночных отношений и капиталистического рынка рабочей силы — революция уничтожила их. В этом смысле (и только в этом) СССР всегда оставался рабочим государством, так как воплощал в себе материализованный интерес рабочего класса. И в этом же смысле, рабочий класс всегда оставался в СССР правящим классом. Только «правил» он не напрямую, не с помощью собственной классовой демократии, а «позволял» править от своего имени обособившемуся социальному слою — советской и партийной бюрократии, которая поддерживала классовый интерес рабочих своими методами, и в своих интересах. Примерно также как репрессивные аппараты Суллы или Цезаря выражали интересы римских рабовладельцев.

Поэтому мы говорим, что СССР был рабочим государством не как тип, а как искажение типа. СССР был деформированным рабочим государством.

«Социализм» в Польше

Особенность Польши была в том, что «социализм» установили в ней без пролетарской революции. Следствием поражения гитлеровской Германии в 1945 стало чрезвычайное усиление СССР на мировой арене, а следовательно, и усиление его правящей бюрократии. Восточная Европа была занята Советской армией, и по необходимости там был установлен советский контроль. Сталин, однако, не проявил никаких намерений социального преобразования Польши. Национализация промышленности в условиях послевоенного хаоса потребовало бы обращения к прямому рабочему контролю и управлению. А это подразумевало бы рабочую демократию на всех уровнях общества. Допустить подобное для Сталина и его клики было абсолютно невозможно — речь ведь шла не о социалистических теориях, а об их жизни и смерти! Поэтому сталинистская бюрократия маскировалась позади местной буржуазии, включая их партии в разнообразные коалиционные правительства под вывесками Народного фронта. Старый добрый гнилой компромисс, у которого один вход и один выход — обман.

Но агония капитализма не могла закончиться с окончанием мировой войны, которая была лишь следствием этого глобального мирового кризиса. Буржуазия Западной Европы, под давлением пролетариата, судорожно металась в поисках выхода. И он был найден в виде трехстороннего исторического компромисса, определившего судьбу мира и социальных классов на следующие 40 лет.

Во-первых, европейская буржуазия получила помощь американского капитализма (около 500 млрд. в сегодняшних долларах). Во-вторых, власть была отобрана у правых партий и передана социал-демократам, которых рабочие считали своими. И, в-третьих, был произведен «раздел мира» со сталинистским СССР, который получал полные права на территории занятые его войсками, но отказывался от вмешательства на Западе. Как следствие, восстание в Греции было предано забвению, а компартии Франции и Италии разоружили свои контингенты и вошли в коалиционные правительства.

Таким образом, предательство социал-демократии и сталинизма дезориентировали и обезглавили мировой рабочий класс и спасли капитализм на рубеже 50-х.

Сталин, получив карт-бланш в Польше, уже не нуждался в замазывании противоречий между слабым коалиционным правительством и государственным аппаратом, основанном на оружии советской армии, и, в конечном счете, на экономике СССР. Польшу, так или иначе, следовало включить в экономическую суперструктуру СССР, и произойти это могло только на пути экспроприации капитала.

В этих обстоятельствах, польский «социализм» не мог не стать карикатурой, калькой сталинистского режима в СССР. Капитализм был уничтожен под угрозой вмешательства советской армии. Но тотальный контроль над Польшей оказался в руках бюрократического государственного аппарата, сформированного по принципу лояльности Москве. Польшу также следует определить как рабочее государство, так как экономические отношения были социализированы и подчинены плану взамен свободного рынка. Но если в СССР рабочее государство начало с революции и прошло путь исторического вырождения, то в Польше и других странах Восточной Европы рабочее государство было искажено с самого рождения.

Чтобы различать эти два феномена, по отношению к Польше обычно употребляют термин дегенерированное рабочее государство.

Это не значит, что польский рабочий класс был абсолютно непричастен к происходящему в своей стране. Он имел длинную и героическую историю борьбы. В варшавском восстании 1944 активно участвовали рабочие активисты: и социалисты, и коммунисты, и троцкисты. Лавирование Сталина, не оказавшего помощи восставшим, объясняется, в том числе и опасениями возможного влияния этих борцов рабочего класса на отряды Советской армии.

Быть членом Левой оппозиции в Польше и в западных Украине и Белоруссии в 30-е годы было самой опасной профессией. Режим Пилсудского, нацисты и сталинистский режим, казалось, соревновались друг с другом в наибольшем числе уничтоженных польских революционеров. К концу войны вряд ли кого-либо из них можно было найти даже в ГУЛАГе. Это до некоторой степени объясняет, почему рабочие активисты «Солидарности» с самого начала обратили свой взор не к марксистским идеям, но к идеям довоенной Польской социал-демократии, имеющей некоторую традицию борьбы за права рабочих.

Как управляла бюрократия

Плановая экономика в Польше сразу показала осязаемые результаты. В 1951-72 рост национального дохода составлял в среднем 7% (в мире в среднем -5%). 60% школ Польши были уничтожены в войну, но неграмотность фактически устранили уже к 1970. Подобные достижения имели своим фоном органическую некомпетентность правящей бюрократии. План превращался в пародию. Ответственные лица вели переговоры о производстве аппаратуры Grundig, но «забыли» приобрести технические инструкции. Были закуплены западные обогреватели для поездов, но видимо высокие лица не знали, что большинство вагонов все еще оставались деревянными, что повлекло пожары с жертвами.

Примеров таких «глупостей» масса и они не случайны. Планирование экономики невозможно без широчайшей рабочей демократии. Это ее жизненная основа. Но демократия угрожает правлению бюрократии, поэтому пусть умрет демократия!

Конечно, наиболее дальновидные представители элиты искали способ придать новый импульс экономике. Ведь их благополучие базировалось именно на ней. Понимая, что сложившаяся система управления «не способна уследить буквально за всем», в 1965 Косыгин начал реформы, нацеленные на усиление рыночных рычагов. Это была реакция на хронические диспропорции в экономике и попытка создать ее автоматический регулятор. Но плановой экономике это помогало мало. Позже, один из главных идеологов этих реформ Аганбегян стал главным экономическим архитектором Перестройки.

Реформы в СССР и связанная с ними политическая «оттепель» дали польскому руководству пространство для маневров. Элементы планирования были сокращены, а рынку отводилась все большая роль. Но эти реформы лишь усиливали и без того огромные искажения в экономике. Бюрократия, помня о Венгрии 1956 и Чехословакии 1968, могла лишь «откупиться» от рабочих, но не построить эффективную экономику.

В декабре 1970 ПОРП решилась добавить к прянику кнут, уменьшив субсидии и отменив т. н. 13-ю зарплату. Это сразу вызвало протесты рабочих в Балтийских городах, подавленных с помощью полиции. Претензии некоторых интеллектуалов на «Солидарность», как на следствие их диссидентской работы — беспочвенны. В действительности, «Солидарность» развилась из протестов 70-х, когда проявились первые попытки построить свободные профсоюзы. Тогда же впервые вышел на арену Лех Валенса.

Венгерское восстание 1956 показало, что сталинистские государства не могли быть преобразованы в социалистические общества. Рабочим нужны были не реформы, а собственные политические организации, чтобы взять власть и уничтожить бюрократический аппарат паразитов.

Требования рабочих в 1970, были близки к списку 21 требования в 1980. Но нигде не было сформулированной потребности свергнуть бюрократическую элиту. Это было озвучено лишь в документе «Троцкистской тенденцией Рабочих Солидарности». В нем объяснялось, что рабочие нужна собственная политическая партия, если они хотят положить конец однопартийной системе. Прежний государственный аппарат необходимо заменить рабочей властью. Эта власть должна основываться на классовых Советах, объединенных на национальном уровне для формирования рабочего правительства. Рабочий контролем и управление в промышленности должны полностью реконструировать все общество сверху донизу.

К сожалению, эта программа была опубликована только в середине 80-х, когда время для действий было упущено. Оставалось только анализировать и изучать уроки прошлого, чтобы подготавливать будущее.

В отсутствии революционной марксистской альтернативы, сталинистская бюрократия оказалась способной направить события в нужное ей русло, чтобы не упустить собственной власти и привилегий. Но поскольку бонапартистская клика не имела корней ни в каком из классов общества, она реагировала эмпирически. Если рабочие бунтовали, власти чередовали уступки с репрессиями. Когда положение стабилизировалось, они латали тришкин кафтан иглой западных кредитов. Некоторый подъем жизненного уровня в 1971-73 на основе резкого увеличения импорта лишь оттягивал развязку. В приоткрытую мировому рынку дверь неизбежно постучал и мировой спад 1974. Экспорт Польши на Запад резко упал, в то время как долги росли как ком. В середине 70-х 60% доходов от экспорта шли на оплату процентов по долгу; а в середине 80-х Польша уже тратила на это USD 10 млрд. в год

Но благосостояние верхов не должно было страдать ни в коем случае. Глава Польского Радиовещания имел не меньше, чем семь частных автомобилей, два самолета, вертолет, простенькую яхту ценой USD 1,5 млн., овцеферму, шале в горах и охотничий домик в Кении.

И эта мразь еще что-то вякала о социализме!

Потерянная революция

В этой гнилой атмосфере привлекательность социалистических принципов еще была высока, и рабочие в 1980 не выдвигали прокапиталистических требований. Они инстинктивно догадывались, что бюрократия должна быть уничтожена как слой при сохранении плановой экономики, но не смогли сознательно и ясно сформулировать это.

Но были и иные социальные силы в оппозиции, которые проталкивали свою собственную повестку дня.

Первая из них, несомненно, Церковь. Несмотря на свою консервативность, польский католицизм имел репутацию центра сопротивления и старой Российской империи, и нацистскому режиму. В 1945 Польша оставалась все еще традиционной крестьянской страной. Крестьяне в деревне и интеллигенция в городах устойчиво поддерживали Церковь. И среди рабочих, в основном первого поколения, многие обращались к Церкви — к единственному национальному учреждению, независимому от государства. Режим поэтому быстро нашел соглашение с клиром. Религиозное образование в школах не запрещалось, пока церковь не выступала против режима. Этот альянс оказался очень полезным в критические для «Солидарности» дни, когда Церковь использовалась как посредник. Типичной была радиопередача Архиепископа Глемпа после переворота, в которой он навещал «человека с улицы, чтобы помочь ему подчинить себя новой ситуации».

Еще более мрачная роль была сыграна интеллектуалами, некоторые из которых изображали себя марксистами и обманули этим даже многих западных левых. В 1965 члены ПОРП Яцек Куронь и Кароль Модзелевский опубликовали «Открытое письмо к партии», ответом на которое стал их мгновенный арест. Они называли режим антирабочим, и доказывали, что он не может быть реформирован, но только свергнут, и что такая новая революция должна быть интернациональной.

В 1976 множество интеллектуалов вокруг Куроня сформировали «Комитет по Защите Рабочих» (KOR). KOR получил сильное влияние в «Солидарности» благодаря правдивому освещению условий жизни рабочих и героизму его членов, многие из которых оказались в тюрьме. В отсутствие революционной тенденции в «Солидарности» именно программа KOR все более и более заполняла идеологический вакуум.

Однако, события 1968 в Чехословакии оказали на них парализующее действие. К 1980 они уже утверждали, революция «Солидарности» должна быть «самоограниченна», а рабочим не нужна собственная партия, необходимо просто выбить из бюрократии высокую зарплату.

За несколько месяцев до переворота Адам Мичник из KOR объяснял группе рабочих, что проблема не в индивидуальных бюрократах, но в самой системе. «Тогда давайте свергать систему», — закричали те. Мичник немедленно взялся за объяснение важных «геополитических» факторов.

В Люблине радикальные рабочие в дискуссии о забастовках предложили новую тактику: захватить предприятия, вышвырнуть бюрократов, самостоятельно наладить производство и распределение и создать основу для рабочей власти. Они были немедленно атакованы интеллектуалами KOR как «левые и троцкисты».

Такие рабочие могли заложить основу для революционной тенденции в «Солидарности», вооруженной правильным анализом общества в котором они жили и работали. Но Куронь и его сторонники представили другую идею, которая несмотря на ее радикальную риторику сыграла чрезвычайно дезориентирующую роль в Польше. Они утверждали, что польский коммунизм был обществом, в котором средства производства принадлежали бюрократии. Когда об этом спорят только интеллектуалы, можно назвать это оттенком социалистической мысли. Но когда широкие слои активистов «Солидарности» приняли эту идею и выводы из нее, катастрофа стала неминуема.

Режим ранее уже несколько раз пытался использовать идеи «рабочего самоуправления», чтобы стимулировать производство. Это ни к чему не привело, так как «Комитеты самоуправления» не имели никаких реальных полномочий. Чем более очевиден был тотальный бюрократический контроль, тем все большее количество рабочих подвергало сомнению положение бюрократии в обществе. Но поскольку широкий слой активистов «Солидарности» уже был убежден, что бюрократы являются «владельцами» промышленности, они уже не видели никакой потребности защищать национализированную собственность и начали склоняться к приватизации, чтобы выбить почву из-под ног их врагов.

Такая технология была стихийно повторена почти повсюду в Восточной Европе уже в 90-е. В СССР анархистский КАС-КОР и Партия Диктатуры Пролетариата, имевших по несколько тысяч активистов, пропагандировали нечто похожее на теорию государственного капитализма. Выводом служило, в лучшем случае, не сопротивление приватизации.

Эта теория, наиболее методично разработанная теоретиками Британской SWP (Socialist Worker Party), не делает принципиального различия между СССР и Западом. И там, и там — капитализм. Только на Западе — частный, и правящим классом являются классические капиталисты, а в СССР — государственный, и правящий класс имеет в «коллективной» собственности все национальное производство. Капитализмом он является потому, что инвестирует подавляющую часть национального дохода опять в промышленность, а не на нужды людей, т. е. увеличивает «мертвый труд» за счет «труда живого», что и есть родовое пятно капитализма (заметим, что тогда капиталистическими являются абсолютно все известные и будущие экономики). Государственный капитализм прекрасно работает в аграрных странах в эпоху индустриализации и определяется тогда как более прогрессивная формация. Но с окончанием индустриализации минусы перевешивают плюсы, и свободный капитализм перехватывает пальму прогрессивного первенства по всем статьям. С начала 70-х годов государственный капитализм стал характеризовать застой, в то время как свободный капитализм (по сравнению с ним) оказался способным развивать производительные силы.

Теория Егора Гайдара о странах «догоняющей индустриализации при доминирующей роли государства в мобилизации национальных накоплений» (или импортозамещающей индустриализации), которую он списал у Гершенкрона, совсем недалека от теории госкапитализма.

Теоретически, любой активист SWP выберет социализм, а не капитализм. Но на практике, в ситуации острой турбулентной борьбы и давления различных мнений все не так однозначно. Раз свободный капитализм прогрессивнее государственного (добавьте к этому политические свободы), то сложно тактически не предпочесть первый второму. Поэтому представитель SWP в Москве и поддерживал Ельцина в октябре 1993, а позже публично заявлял, что ради удара по империалистскому СССР нужно признать его расчленение в 1991 абсолютно необходимым. Что же тогда говорить о простых людях, воспринявших теорию госкапитализма на уровне двух-трех определений и выводов?

Путь к забвению

Первый Конгресс «Солидарности» в сентябре 1981 отразил противоречие между делегатами рабочего класса (главным образом), нащупывающим революционный путь вперед и идеологически доминирующей фракции лидеров с ее армией интеллектуальных советников. Были делегаты призвавшие к «самоуправляющейся республике, основанной на демократии, плюрализме, свободе ассоциаций и рабочем самоуправлении». Существенный слой делегатов был критически настроен к Валенсе и Куроню. Но коррозия зашла слишком далеко. «Солидарность» оказалась неспособной к мобилизации против переворота двумя месяцами позже.

В действительности, у польского рабочего класса было несколько шансов прийти к власти в 1980–1981. Но одна за другой, эти возможности исчезали нереализованными. Знаменательно то, что Ярузельский осуществил свой переворот не от имени «коммунизма», а в защиту стабильности. ПОПР потеряла всяческий авторитет, и военные прекрасно знали об этом. Несколько лет военного правления прекрасно подготовили рыночные реформы в Польше — рабочий класс был придавлен, а реформаторов поощряла набирающая силу Перестройка в СССР. В 1985 Ярузельский назначил себя Премьер-министром. Партийная бюрократия бросилась приватизировать национализированную собственность. К началу 90-х «Солидарность» была легализована, победила на выборах и сформировала правительство. Но то была лишь тень «Солидарности» периода 1980-81 с ее 10 миллионами членов. «Солидарность» превратилась в двигатель нео-либеральной программы приватизации и рыночных реформ. А министр труда Яцек Куронь сразу начал говорить о «не допущении забастовок».

Поражение 1981 отбросило польский рабочий класс на много лет назад. Он не смог взять власть и дверь для восстановления капитализма распахнулась настежь.

Шанс на революцию выдается историей не каждый день. «Солидарность» был уникальнейшим профсоюзом, объединившим рабочих не по профессиональному, а по классовому признаку. Другим странам требуются десятилетия, чтобы объединить локальные профсоюзы в национальные. Польша получила единый массовый национальный профсоюз за несколько лет.

Польша, после 200 лет оккупации, расчленения и иноземного владычества, могла бы доказать свое историческое предназначение. Никто не гарантировал победы, но попытаться стоило. В случае успеха, революционная Польша заняла бы центральное положение в Европе. Ее прекрасный флаг с надписью «Солидарность» мог бы превратиться в новое издание пролетарского красного флага. Польский язык стал бы языком революции.

Но руководители «Солидарности» предпочли прагматично спустить все на тормозах. Теперь они имеют положение и известность опытных политиков, они хорошо разбираются в геополитике и выборных технологиях, они приглашены работать в крупные корпорации или читать лекции. А польские рабочие если и приглашаются, то чаще всего на биржу труда.

Польша, вместо триумфа, превращена сегодня в европейскую «дыру», униженно стоящей в очереди за европейским гражданством. Ее рабочий класс ожидает тяжелое выздоровление в условиях безработицы и понижающегося уровня жизни.

Такая вот простая геополитика!